Хорошо с тобой на даче попивать чаёк горячий, слушать птиц невидных споры и кукушки счёт нескорый, говорить пустые речи, обсуждать пустые вещи, понимающе молчать, молча взглядом провожать караваны облаков, майских медленных жуков, проходящую соседку и фасон её… очков, вспомнить что-то под конфетку, отхлебнуть остывший чай..., теребя в руке салфетку, взгляд твой встретить невзначай…
Соток пять, не больше, дача: минидомик и сарай, где хозяйка на ночь прячет свой садовый инвентарь; сад из яблони и груши, трёх смородинных кустов, двух крыжовенных колючих и в тени, под грушей стол; огород: чесночья грядка, парничок для огурцов и с морковью всё в порядке, семь картофельных концов, а для перцев и томатов есть тепличка в полный рост, лук, капуста, крессалаты, щавельку недлинный хвост… Но а главное не это. Не крыжовник и морковь. Здесь раздолье для поэта, Здесь ромашкина любовь. За картошкой, у забора, на хозяйском цветнике жил цветок с простым узором на изящном стебельке. Бело-солнечной ромашке было скучно здесь одной, ведь за яркостью рубашек не нашлось души родной. Но однажды за забором, за сосновою доской, над зелёным пыльным вздором, что с весны стоит стеной, гордо вскинул к небу свечку фиолетовый люпин — статью, цветом безупречен, как в курятнике павлин. И ромашка погадала на своих же лепестках, — поняла, что увидала своё счастье в двух шагах…
Дальше было что — не знаю… Дни тонули в море дел: огород, ремонт сарая — отпуск быстро пролетел, пролетели лето, осень, чуть помедленней зима, промелькнула яркой гостьей долго жданная весна… И пришло июнем лето, и ромашка расцвела…
* * * Загрустила осень, запечалилась. Плакать собиралась, да отчаялась: не осталось слёз — дожди закончились. Не шутить пришёл мороз настойчивый. Заморозил грусть в снежинки белые, в воздухе кружат снега несмелые. И покорно ждёт земля метелицу, — чистое надеть ей не терпится. Отгрустила осень, отпечалила…
Назад тому лет шестьдесят толкнул ногой планету. С тех пор лет шестьдесят подряд топчу я землю эту. Разбил я сотни башмаков, сапог, штиблет, сандалий. Истёр я тысячи носков в дороге этой дальней. Бежал весеннею порой, шагал я бодро летом, осенний путь тащился мой до зимнего рассвета. И вот теперь бреду декабрь в плену воспоминаний, и знаю, что на свой корабль приду без опозданий.
Среди царства зимы, где февральская стужа в разгаре, где мороз под ногами сурово и скупо трещит, где гуляет метель в хулиганском белёсом угаре и где серое небо — солнценепробиваемый щит, заблудилась весна и присела, зелёной травою вдоль заснеженных улиц свои обозначив пути. И на этих путях тает снег, принесённый пургою, и всесильный мороз на пути не решится зайти. Паром дышит земля здесь. И галки пасутся крикливо, и, почуяв тепло, одуванчик толкает бутон. Может эта весна в феврале неуместно фальшива, но под этой землёй теплотрассы горячий бетон.
Над Счастливкою дух земляничный среди сосен, берёз и осин. Управляя машиной привычно, удираю от будней рутин. Я сюда еду, чтоб поклониться многократно родимой земле. Я сюда еду, чтоб убедиться — есть ещё искра Божья во мне.
И отвесив поклонов без счёта, удивляясь стерпевшей спине, я в машину сажусь неохотно — время здесь, несомненно, ценней. И с собой увожу я частичку очень щедрого дара земли.
Над Счастливкою дух земляничный, — приезжай и душой отдохни.
Счастливка – деревня в Мценском районе Орловской области. Население – 38 человек (2010 год).
Все прогнозы стали сказками. Телевизор нагло врёт. Дождь холодный необласканный сутки городом идёт. Лужи, ставшие озёрами, догоняют ширь морей. Ручейки, вчера весёлые, стали Терека грозней. А на улице центральной разлеглась вода Днепром, чтоб попасть на берег дальний, впору здесь пустить паром. Топчет, топчет дождь без жалости парки, крыши и мосты. Никакой назавтра ясности — вся надежда на зонты.
Отплясало лето и отпело. Сеет слёзы небо сентября. Ежедневно, став привычным делом, Не горит огнём с утра заря. Нет и звонких ранних птичьих песен. И в реке не плещется звезда. Есть лишь небо серое в завесе Долгого сентябрьского дождя. Он пленил осеннюю округу. Жалости в слезах его не жди. День за днём он топчется по кругу И совсем не хочет уходить.
Хорошо с тобой на даче
попивать чаёк горячий,
слушать птиц невидных споры
и кукушки счёт нескорый,
говорить пустые речи,
обсуждать пустые вещи,
понимающе молчать,
молча взглядом провожать
караваны облаков,
майских медленных жуков,
проходящую соседку
и фасон её… очков,
вспомнить что-то под конфетку,
отхлебнуть остывший чай...,
теребя в руке салфетку,
взгляд твой встретить невзначай…
Соток пять, не больше, дача:
минидомик и сарай,
где хозяйка на ночь прячет
свой садовый инвентарь;
сад из яблони и груши,
трёх смородинных кустов,
двух крыжовенных колючих
и в тени, под грушей стол;
огород: чесночья грядка,
парничок для огурцов
и с морковью всё в порядке,
семь картофельных концов,
а для перцев и томатов
есть тепличка в полный рост,
лук, капуста, крессалаты,
щавельку недлинный хвост…
Но а главное не это.
Не крыжовник и морковь.
Здесь раздолье для поэта,
Здесь ромашкина любовь.
За картошкой, у забора,
на хозяйском цветнике
жил цветок с простым узором
на изящном стебельке.
Бело-солнечной ромашке
было скучно здесь одной,
ведь за яркостью рубашек
не нашлось души родной.
Но однажды за забором,
за сосновою доской,
над зелёным пыльным вздором,
что с весны стоит стеной,
гордо вскинул к небу свечку
фиолетовый люпин —
статью, цветом безупречен,
как в курятнике павлин.
И ромашка погадала
на своих же лепестках, —
поняла, что увидала
своё счастье в двух шагах…
Дальше было что — не знаю…
Дни тонули в море дел:
огород, ремонт сарая —
отпуск быстро пролетел,
пролетели лето, осень,
чуть помедленней зима,
промелькнула яркой гостьей
долго жданная весна…
И пришло июнем лето,
и ромашка расцвела…
Я уже писал об этом…
Ну, пока! Пойду! Дела!
Я сегодня в первый раз
ощутил лицом мороз,
и морозил «про запас»
я на улице свой нос.
Без перчаток и без шарфа
долго утром я бродил:
все аллеи в нашем парке
каблуками разбудил.
Я глотал морозный воздух,
будто в жаркий день пломбир,
и по лужицам промёрзлым,
как ребёнок я скользил.
Этим утром жил зимою —
настоящим февралём!
Надоело, я не скрою,
жить зимою ноябрём.
Ночь темна. Затей немного:
месяц плещется в реке
да вчерашняя дорога
остывает налегке.
Птичья тишь. И только скрипка
ноту держит в мураве
да вчерашняя ошибка
не сомкнулася в траве.
Стынет воздух. Быть туману.
Ночь чернеет на щеке,
и вчерашнего обмана
нет в моей пустой руке.
Загрустила осень, запечалилась.
Плакать собиралась, да отчаялась:
не осталось слёз — дожди закончились.
Не шутить пришёл мороз настойчивый.
Заморозил грусть в снежинки белые,
в воздухе кружат снега несмелые.
И покорно ждёт земля метелицу, —
чистое надеть ей не терпится.
Отгрустила осень,
отпечалила…
Назад тому лет шестьдесят
толкнул ногой планету.
С тех пор лет шестьдесят подряд
топчу я землю эту.
Разбил я сотни башмаков,
сапог, штиблет, сандалий.
Истёр я тысячи носков
в дороге этой дальней.
Бежал весеннею порой,
шагал я бодро летом,
осенний путь тащился мой
до зимнего рассвета.
И вот теперь бреду декабрь
в плену воспоминаний,
и знаю, что на свой корабль
приду без опозданий.
Среди царства зимы,
где февральская стужа в разгаре,
где мороз под ногами
сурово и скупо трещит,
где гуляет метель
в хулиганском белёсом угаре
и где серое небо —
солнценепробиваемый щит,
заблудилась весна
и присела, зелёной травою
вдоль заснеженных улиц
свои обозначив пути.
И на этих путях
тает снег, принесённый пургою,
и всесильный мороз
на пути не решится зайти.
Паром дышит земля
здесь. И галки пасутся крикливо,
и, почуяв тепло,
одуванчик толкает бутон.
Может эта весна
в феврале неуместно фальшива,
но под этой землёй
теплотрассы горячий бетон.
Над Счастливкою дух земляничный
среди сосен, берёз и осин.
Управляя машиной привычно,
удираю от будней рутин.
Я сюда еду, чтоб поклониться
многократно родимой земле.
Я сюда еду, чтоб убедиться —
есть ещё искра Божья во мне.
И отвесив поклонов без счёта,
удивляясь стерпевшей спине,
я в машину сажусь неохотно —
время здесь, несомненно, ценней.
И с собой увожу я частичку
очень щедрого дара земли.
Над Счастливкою дух земляничный, —
приезжай и душой отдохни.
Счастливка – деревня в Мценском районе Орловской области.
Население – 38 человек (2010 год).
Все прогнозы стали сказками.
Телевизор нагло врёт.
Дождь холодный необласканный
сутки городом идёт.
Лужи, ставшие озёрами,
догоняют ширь морей.
Ручейки, вчера весёлые,
стали Терека грозней.
А на улице центральной
разлеглась вода Днепром,
чтоб попасть на берег дальний,
впору здесь пустить паром.
Топчет, топчет дождь без жалости
парки, крыши и мосты.
Никакой назавтра ясности —
вся надежда на зонты.
Разрыдался ноябрь —
слёзы лил он на город неистово.
Оглянулся октябрь,
потрясая последними листьями.
Прикрываясь зонтом,
торопливо шагает прохожий,
отложив на потом,
все мечты на погоды хорошие.
Ждут в квартире тепло
и объятья любимого пледа,
и, погоде назло,
все мечты о характере лета.
Капнет грусть на ковёр
с небосвода зонта у окошка,
но слизнёт этот вздор
любопытная рыжая кошка.
Отплясало лето и отпело.
Сеет слёзы небо сентября.
Ежедневно, став привычным делом,
Не горит огнём с утра заря.
Нет и звонких ранних птичьих песен.
И в реке не плещется звезда.
Есть лишь небо серое в завесе
Долгого сентябрьского дождя.
Он пленил осеннюю округу.
Жалости в слезах его не жди.
День за днём он топчется по кругу
И совсем не хочет уходить.
С Полонским «близко познакомился», изучая литературное окружение Фета.
А Фетом болею давно.
Тихим дождём преддекабрьские слёзы
сыплет уставшее небо на парк.
Грач по газону шагает нервозно,
хмуро ворча самому себе: «карк!»
Всё! Отгорели пожары осенние.
Чёрные клёны дрожат без одежд.
Слёзы холодные не во спасение,
это предвестники белых надежд.