Многие растения и цветы у нас на Севере имеют свои местные названия. Мы слышим их с детства и так удивляемся, когда, взрослея, вдруг узнаём, что, оказывается, кислушки-это щавель, шипишник — шиповник, киселица- красная смородина, душмянка- таволга, а балаболки- купальница… В июне земля преображается. Она надевает свой праздничный наряд. Пушистыми душистыми соцветиями радует таволга, ажурным белым покрывалом занимает огромные территории сныть, кое-где выглядывают сиренево-синие правильные цветы дикой луговой герани, отдельными группами рассыпаются ромашки.… Чуть позже будут алеть плантации иван-чая, вдоль тропинки высыпят кустики зверобоя, заалеют цветы шиповника… Северное лето коротко. И, наверное, поэтому оно радует нас своей наброской скромной, но такой милой сердцу красотой.
Июль-волшебник Хорош июль — макушка лета! Земля в цвету, как райский сад, Травой пушистою одета, Цветами, зеленью дубрав.
Анна, конечно, я приму к сведению все ваши советы-для этого я здесь и нахожусь. Просто, хочу, чтобы вы поняли, пока! у нас разный подход к восприятию произведения. Вы специалист, поэтому вам сразу видны все огрехи, шероховатости, недоработки… Я, как обычный читатель, человек эмоциональный, воспринимаю интуитивно, чувствуя, переживая за героев, додумываю… Ну да, как бывший учитель русского языка, я вижу, допустим, ошибки орфографические или пунктуационные… Могу высказать свое мнение, общее впечатление от прочитанного… А так разбирать, как вы, досконально, надо этому научиться…
Анна, вы знаете, мне оказалось достаточно того, чтобы я поняла: жена удобная, не лезет в его дела и жизнь, их отношения- привычка, не мешающая каждому жить так, как им хочется. Другое дело Тоня… Сколько раз ему хотелось дотронуться до неё, поправить порядку волос… Но он себя сдерживал. Ему нравилось в ней всё: полнота, голос, волосы, глаза, приветливость… По-моему, разница тут очевидна. И отношения мимоходом показаны с женой и с Тоней, самостоятельной, деловой, трудолюбивой, готовой помочь всем: столько лет ходила на кладбище, ухаживала за могилами… Кстати, по поводу последней фразы… Я, например, поняла, что это возможно по словам… Как теперь с этим жить… Он просто не сможет отказать себе в желании снова туда приехать, тем более со стороны жены никаких преград не будет, что стОит ему снова обмануть, сказать, что в командировке, задерживается… Как он сделал это сейчас?
Елена, я, по правде говоря, даже и не задумывалась, кто автор-мужчина или женщина… Я была полна эмоций, под впечатлением прочитанного. И вот сейчас, читая комментарии, которых утром не было, мне стало как-то неуютно… Да, безусловно, не всё так гладко, есть лишние запятые, где автор перечисляет, по его мнению, однородные члены, есть слово, которое повторяется в несколько измененном варианте в следующем предложении… Но всё это уже мелочи по сравнению с остальным текстом, с теми чувствами, которые у меня, к примеру, вызвал этот рассказ. Натурально, без пошлости, без выписывания деталей, которые, наверное, и ни к чему… Ну а рецензия к этому рассказу специалиста, тут уж я могу только поучиться, поскольку сама являюсь новичком, конечно, интересны сопоставления, примеры…
Потрясена. Мне очень понравилось всё, а особенно та часть, которая связана с возвращением героя в деревню. И контраст между его московской жизнью, и деревенскими буднями.И между его законной женой, и Тоней-все это я ощутила в полной мере. Ещё мне понравилось, что автор описАла их отношения без всякой пошлости, естественно. Ну какая там может быть животная страсть в горячей бане? У уставших, только что отметеливших друг друга березовым веником… Мне понравилось всё. И почему-то хочется верить, что он туда вернется, ему обязательно захочется увидеть сына, так похожего на него в юности… Я не считаю скорый отъезд героя бегством, ему нужно время привести свои мысли в порядок, разложить по полочкам… Конечно, сомнительно, что москвич захочет изменить свою успешную жизнь на деревенскую, хотя бывают исключения из правил, но то, что он будет туда наведываться и помогать Тоне с сыном, думаю, не исключено. И то, что читатель потом додумывает, причем, то, что ему хотелось бы, это, считаю большой плюс автору.
Доброго вечера всем. Интересное задание. Да, мне кажется, без цветов наша жизнь была бы не такой яркой… У каждого есть свои любимые цветы, у кого-то это красавицы розы или орхидеи… Мне милее полевые: ромашки, васильки, незабудки… Когда стоишь на угОре, над тобой яркое синее небо, а внизу разноцветный ковер простых, но таких милых сердцу цветов, так одурманяще пахнущих- кажется, вот оно счастье!
Незабудки
Лепесточки — небо синее, Серединка, словно солнышко, Всех цветов они красивее, Подарю букет Аленушке. От смущения зардеется И глаза опустит ясные… Незабудки красной девице Очень, видимо, понравились.
Вдали кукушечка кукует
Вдали кукушечка кукует, Любви отсчитывает век, Мое сердечушко тоскует, Что милого все нет и нет. Сорву ромашку полевую, Летят на землю лепестки… Неужто мил завел другую? Стою одна я у реки. Не зря подружка говорила: « Не верь ему, он –городской». А ты шептал: «Родная, милая, Навек мы связаны с тобой..» Любовь была, как спички вспышка, В конце тоннеля дивный свет… Как жаль, что ничего не вышло, Разбито сердце, веры нет.
Попробую выполнить задание… До воскресения время есть…
Привет всем. Всю неделю думала над заданием… Моя малая Родина-древнее село Холмогоры. Первое упоминание о нем 1138г. Когда-то это был центр Двинской земли, столицей Севера, даже Архангельск первое время назывался Ново-Холмогоры… До 1925 года Холмогоры имели статус города. Трижды здесь побывал Петр1, так как именно тут началось строительство судов для Российского флота. Мне довелось своими глазами наблюдать и хорошую жизнь и упадок села, когда-то известного не только на всю Россию, но и за рубежом и мастерами-косторезами, и знаменитой холмогорской буренкой. Любимым местом для нас всегда был парк. Огромные тополя укрывали летом от солнца во время гуляний, праздников, зимой эти гиганты стояли в снежном одеянии, как стражи тишины. На деревянной площадке, огороженной высоким забором, проходили выступления местных и приезжих артистов, а вечером-танцы. Мы, малышня, как зачарованные, смотрели по ту сторону забора на это. Но… Кому-то не понравился тополиный парк… Деревья были вырублены, площадка снесена, а вместо тополей посажены березы. А праздники проходят в другом месте. Часто на прогулке рассказываю внучке о любимом месте отдыха холмогорцев, когда проходим мимо…
С праздником, мои дорогие! Простите, что с опозданием, но в моей глубинке часто связь отсутствует… Не смотря ни на что не зря наш клуб называется «Писатели за добро», любовь к Отечеству чувствуется в каждой строчке и у живущего здесь, и покинувшего по каким-то причинам родину. Я всегда жила по негласному закону жизни:" Каждый получает то, что заслужил".И от этого никуда не деться! Да, часто на ум приходят слова солдата Сухова из «Белого солнца пустыни»… За державу обидно… Да, родителей и родину не выбирают… А коль уж пришлось родиться здесь, надо жить и радоваться тому, что имеешь, ведь многие не имеют и этого!
Русь моя златокудрая
Русь синеокая, Русь златокудрая, Девушка робкая, женщина мудрая, Добрая, верная и прекрасная, Гордая, нежная и опасная. Голод, неволю, разруху и войны… Вынесла ты все невзгоды достойно. Враг не поставил тебя на колени, Выжила, стала сильнее, чем прежде! Всех ты радушно всегда привечаешь, Хлебом и солью, улыбкой встречаешь, Златокудрая моя РУСЬ!
Да простит меня автор за то, что я сейчас скажу. Дважды прочитала, первый вопрос, почему прЕдать? Предать — нарушить верность или же подвергнуть действию чего-либо (например, предать огню). Пример: Не доверяй тому, кто предал однажды. Придать же — прибавить, добавить какое-то свойство. Пример: Ты придал слишком большое значение моим словам. После разъяснений стало чуть ясно. Но мне, как учителю русского языка, в первую очередь автоматом в глаза бросаются ошибки… Всему можно научиться… при желании. Прочитала ещё раз. Посыл стихотворения понятен… теперь. Соглашусь с Иосифом.
К сожалению, задания этой недели для городских жителей, а поучаствовать так хочется… Не знаю, в тему ли… К вопросу о пейзаже… У Северной природы нет такого разнообразия, ничего нет экзотического… Но я не могу налюбоваться на её яркий пышный наряд осенью, белый пушистый -зимой. Деревья часто у меня очеловечиваются, особенно березки…
Берёзка-подружка
Прислонюсь к шершавой коре, Проведу по стволу рукою, Как к подружке иду к тебе, Лишь тебе я душу открою. Как никто, умеешь молчать, Слушать долго, не перебивая, Так порою хочется закричать, Взвыть по –бабьи, судьбу ругая. Но коснешься тебя щекой, Постоишь, помолчишь, повздыхаешь… И опять на душе покой, Будто заново жить начинаешь. Может, знаешь секрет какой, Чем, березка, ты обладаешь? Дай совет, пожалей, успокой. Ты согласна? Листвой киваешь…
*** Ветерок обнимает березу, Что –то ласково ей шепча, Нежно гладит зеленую косу, Убирает локон с плеча. И она, смутясь от внимания, Не шелохнется, робко стоит, Будто девушка на свидании… Ветра робость ее веселит, Он доволен, играет листвою, Стройный стан ее теребит И зовет: «Полетим со мною, Вместе мир большой поглядим!» *** Опять зима укрыла белым саваном Поля, луга, озёра и леса. Живое всё исчезло… или замерло? Ни звука, ни движенья-чудеса! Лишь снег кружится медленно и падает В каком-то непонятном танце-блюз. Стою, в восторге затаив дыхание, И эту тишину спугнуть боюсь.
Люблю Сентябрь
Багряным факелом горят рябины, Червонным золотом — берез листва, Слепит глаза от красоты той дивной, И мысли выливаются в слова…
Сентябрь красив и пышностью, и цветом, Бездонной яркой синевой небес, Нас солнце радует теплом и светом, Грибами, ягодами — щедрый лес.
Еще не улетели птичьи стаи, Последние цветы не отцвели… Но ночь темнее, дни короче стали, Уж жалобно курлычут журавли…
Ветер-шалун
Четыре березки, прижавшись друг к другу, О чем –то своем шелестят, Как будто болтают четыре подруги, О танцах, нарядах, парнях… Склонили головки, сплели руки –ветви, Фигурки –стволы стройны, Кудрявой листвой их играет ветер, Он дразнит подружек, шалит: Вот ласково гладит одну за плечи, К другой прикоснулся едва, А третьей что –то на ушко шепчет, Нашлись и для четвертой слова. Подруги –березки довольны, хохочут, Им нравится игра ветерка, А он никого обидеть не хочет, Кричит, улетая: «Пока, пока, …»
В своё время я часто ездила по России, была во многих городах. Одно время работала в Москве домашним педагогом в семье обрусевших греков. Не смотря на прекрасные условия меня хватило всего лишь на год, даже отказалась от полутора месячной поездки с детьми в Грецию на отдых. Нет, город -это не моё! Но если бы вдруг я встала перед выбором, то согласилась на жительство в Твери. Езжу туда к родственникам с 15 лет. В те далекие 70-е он назывался Калинин. Последний раз была в том году осенью. Считаю огромной заслугой градоначальников то, что весь исторический центр до сих пор остался без изменений, в хорошем состоянии. Новые выросшие районы находятся на окраинах. Мне нравится там всё. Тепло, уютно, тихо, красиво. Есть что посмотреть, куда сходить… 5! Рек и речушек протекает по его территории, мосты, храмы, исторические места… Бывала там во все времена года. Чудесный город! Была возможность остаться там… Но… я сельский житель северянка, поморка. И ни разу об этом не пожалела. Простор, раздолье, широта, неброская красота северной природы. Грибы, ягоды, рыба…
Привет честной компании. Как интересно, как сложно… Задание прекрасное. пейзаж- моя любимая тема. Но… прочитав всё выше написанное, страшно вступать в беседу с такими доками…
Вот ещё одна интересная, на мой взгляд, публикация… Прочтите-не пожалеете!
Женщина была очень старой — ей было, по всей видимости, около девяноста. Я же был молод — мне было всего семнадцать. Наша случайная встреча произошла на песчаном левом берегу Днепра, как раз напротив чудной холмистой панорамы правобережного Киева.
Был солнечный летний день тысяча девятьсот пятьдесят второго года. Я играл с друзьями в футбол прямо на пляжном песке. Мы хохотали и орали что есть мочи.
Старая женщина, одетая в цветастый, до пят, сарафан, лежала, скрываясь от солнца, неподалеку, под матерчатым навесом, читая книгу. Было весьма вероятно, что наш старый потрёпаный мяч рано или поздно врежется в этот лёгкий навес, покоившийся на тонких деревянных столбиках. Но мы были беззаботными юнцами, и нас это совсем не беспокоило. И в конце концов, мяч действительно врезался в хрупкое убежище старой женщины! Мяч ударил по навесу с такой силой, что всё шаткое сооружение тут же рухнуло, почти похоронив под собой несчастную старушку.
Я был в ужасе. Я подбежал к ней, быстро убрал столбики и оттащил в сторону навес.
— Бабушка, — сказал я, помогая ей подняться на ноги, — простите.
— Я вам не бабушка, молодой человек, — сказала она со спокойным достоинством в голосе, отряхивая песок со своего сарафана. — Пожалуйста, не называйте меня бабушкой. Для взаимного общения, юноша, существуют имена. Меня зовут Анна Николаевна Воронцова.
Хорошо помню, что я был поражён высокопарным стилем её речи. Никто из моих знакомых и близких никогда не сказал бы так: «Для взаимного общения, юноша, существуют имена…»
Эта старушка явно была странной женщиной. И к тому же она имела очень громкое имя — Воронцова! Я был начитанным парнем, и я, конечно, знал, что это имя принадлежало знаменитой династии дореволюционных российских аристократов. Я никогда не слыхал о простых людях с такой изысканной фамилией.
— Простите, Анна Николаевна. Она улыбнулась. — Мне кажется, вы хороший юноша, — сказала она. — Как вас зовут? — Алексей. Алёша. — Отличное имя, — похвалила она. — У Анны Карениной был любимый человек, которого звали, как и вас, Алексей. — Анна Николаевна подняла книгу, лежавшую в песке; это была «Анна Каренина». — Их любовь была трагической — и результатом была её смерть. Вы читали Льва Толстого?
— Конечно, — сказал я и добавил с гордостью: — Я прочёл всю русскую классику — от Пушкина до Чехова.
Она кивнула.
— Давным-давно, ещё до революции, я была знакома со многими русскими аристократами, которых Толстой сделал героями своих романов.
… Современному читателю, я думаю, трудно понять те смешанные чувства, которые я испытал, услышав эти слова. Ведь я был истинным комсомольцем, твёрдо знающим, что русские аристократы были заклятыми врагами трудового народа, презренными белогвардейцами, предателями России. А тут эта женщина, эта хрупкая симпатичная старушка, улыбаясь, бесстрашно сообщает мне, незнакомому парню, что она была знакома с этими отщепенцами! И, наверное, даже дружила с ними, угнетателями простого народа!.. Моим первым побуждением было прервать это странное — и даже, возможно, опасное! -— неожиданное знакомство и вернуться к моим футбольным друзьям, но непреодолимое любопытство, которому я никогда не мог сопротивляться, взяло верх, и я нерешительно спросил её, понизив голос:
— Анна Николаевна, Воронцовы, мне кажется, были князьями, верно? Она засмеялась. — Нет, Алёша. Мой отец, Николай Александрович, был графом.
— … Лёшка! — кричали мои товарищи. — Что ты там делаешь? Ты будешь играть или нет?
— Нет! — заорал я в ответ. Я был занят восстановлением разрушенного убежища моей новой знакомой — и не просто знакомой, а русской графини! -— и мне было не до моих футбольных друзей.
— Оставьте его в покое, — объявил один из моих дружков. — Он нашёл себе подружку. И они расхохотались.
Женщина тоже засмеялась.
— Я немного стара, чтобы быть чьей-либо подружкой, — сказала она, и я заметил лёгкий иностранный акцент в её произношении. — У вас есть подружка, Алёша? Вы влюблены в неё?
Я смутился. — Нет, — сказал я. — Мне ведь только семнадцать. И я никогда ещё не был влюблён, по правде говоря.
— Молодец! — промолвила Анна Николаевна. — Вы ещё слишком юны, чтобы понять, что такое настоящая любовь. Она может быть опасной, странной и непредсказуемой. Когда я была в вашем возрасте, я почти влюбилась в мужчину, который был старше меня на сорок восемь лет. Это была самая страшная встреча во всей моей жизни. Слава Богу, она длилась всего лишь три часа.
Я почувствовал, что эта разговорчивая старая женщина вот-вот расскажет мне какую-то удивительную и трагическую историю.
Мы уже сидели под восстановленным навесом и ели яблоки.
— Анна Николаевна, вы знаете, я заметил у вас какой-то иностранный акцент. Это французский?
Она улыбнулась. — Да, конечно. Французский для меня такой же родной, как и русский… Тот человек, в которого я почти влюбилась, тоже заметил мой акцент. Но мой акцент тогда был иным, и иным был мой ответ. И последствия этого ответа были ужасными! — Она помолчала несколько секунд, а затем добавила: — Это случилось в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году, в Париже. Мне было семнадцать; ему было шестьдесят пять…
* * * Вот что рассказала мне Анна Николаевна Воронцова в тот тихий летний день на песчаном берегу Днепра:
— … Он был очень красив — пожалуй, самый красивый изо всех мужчин, которых я встречала до и после него — высокий, подтянутый, широкоплечий, с копной не тронутых сединой волос. Я не знала его возраста, но он был очень моложавым и казался мне мужчиной средних лет. И с первых же минут нашего знакомства мне стало ясно, что это был умнейший, образованный и обаятельный человек.
В Париже был канун Рождества. Мой отец, граф Николай Александрович Воронцов, был в то время послом России во Франции; и было неудивительно, что его пригласили, вместе с семьёй, на празднование Рождества в здании французского Министерства Иностранных Дел.
Вы помните, Алёша, как Лев Толстой описал в «Войне и Мире» первое появление Наташи Ростовой на московском балу, когда ей было шестнадцать, — её страхи, её волнение, её предчувствия?.. Вот точно так же чувствовала себя я, ступив на паркетный пол министерства, расположенного на великолепной набережной Кэ д’Орсе.
Он пригласил меня на танец, а затем на другой, а потом на третий… Мы танцевали, раговаривали, смеялись, шутили — и с каждой минутой я ощущала, что я впервые встретила мужчину, который возбудил во мне неясное, но восхитительное предчувствие любви!
Разумеется, мы говорили по-французски. Я уже знала, что его зовут Жорж, и что он является сенатором во французском парламенте. Мы отдыхали в креслах после бешеного кружения в вальсе, когда он задал мне тот самый вопрос, который вы, Алёша, задали мне.
— Анна, — сказал он, — у вас какой-то странный акцент. Вы немка? Я рассмеялась. — Голландка? Шведка? — спрашивал он. — Не угадали. — Гречанка, полька, испанка? — Нет, — сказала я. — Я русская.
Он резко повернулся и взглянул на меня со странным выражением широко раскрытых глаз -— растерянным и в то же время ошеломлённым. — Русская… — еле слышно пробормотал он. — Кстати, — сказала я, — я не знаю вашей фамилии, Жорж. Кто вы, таинственный незнакомец?
Он помолчал, явно собираясь с мыслями, а затем промолвил, понизив голос: — Я не могу назвать вам мою фамилию, Анна. — Почему? — Не могу. — Но почему? — настаивала я. Он опять замолчал. — Не допытывайтесь, Анна, — тихо произнёс он.
Мы спорили несколько минут. Я настаивала. Он отказывался.
— Анна, — сказал он, — не просите. Если я назову вам мою фамилию, то вы немедленно встанете, покините этот зал, и я не увижу вас больше никогда. — Нет! Нет! — почти закричала я. — Да, — сказал он с грустной улыбкой, взяв меня за руку. — Поверьте мне. — Клянусь! — воскликнула я. — Что бы ни случилось, я навсегда останусь вашим другом! — Не клянитесь, Анна. Возьмите назад свою клятву, умоляю вас.
С этими словами он полуотвернулся от меня и еле слышно произнёс: — Меня зовут Жорж Дантес. Сорок лет тому назад я убил на дуэли Пушкина…
Он повернулся ко мне. Лицо его изменилось. Это был внезапно постаревший человек; у него обозначились тёмные круги под глазами; лоб перерезали морщины страдания; глаза были полны слёз…
Я смотрела на него в неверии и ужасе. Неужели этот человек, сидевший рядом со мной, был убийцей гения русской литературы!? Я вдруг почувствовала острую боль в сердце. Разве это мыслимо?! Разве это возможно!? Этот человек, в чьих объятьях я кружилась в беззаботном вальсе всего лишь двадцать минут тому назад, этот обаятельный мужчина безжалостно прервал жизнь легендарного Александра Пушкина, чьё имя известно каждому русскому человеку — молодому и старому, бедному и богатому, простому крестьянину и знатному аристократу…
Я вырвала свою ладонь из его руки и порывисто встала. Не произнеся ни слова, я повернулась и выбежала из зала, пронеслась вниз по лестнице, пересекла набережную и прислонилась к дереву. Мои глаза были залиты слезами.
Я явственно чувствовала его правую руку, лежавшую на моей талии, когда мы кружились с ним в стремительном вальсе…Ту самую руку, что держала пистолет, направленный на Пушкина! Ту самую руку, что послала пулю, убившую великого поэта!
Сквозь пелену слёз я видела смертельно раненного Пушкина, с трудом приподнявшегося на локте и пытавшегося выстрелить в противника… И рухнувшего в отчаянии в снег после неудачного выстрела… И похороненного через несколько дней, не успев написать и половины того, на что он был способен… Я безудержно рыдала.
… Несколько дней спустя я получила от Дантеса письмо. Хотели бы вы увидеть это письмо, Алёша? Приходите в понедельник, в полдень, ко мне на чашку чая, и я покажу вам это письмо. И сотни редких книг, и десятки прекрасных картин.
* * * Через три дня я постучался в дверь её квартиры. Мне открыл мужчина лет шестидесяти. — Вы Алёша? — спросил он. — Да. — Анна Николаевна находится в больнице с тяжёлой формой воспаления лёгких. Я её сын. Она просила передать вам это письмо. И он протянул мне конверт. Я пошёл в соседний парк, откуда открывалась изумительная панорама Днепра. Прямо передо мной, на противоположной стороне, раскинулся песчаный берег, где три дня тому назад я услышал невероятную историю, случившуюся с семнадцатилетней девушкой в далёком Париже семьдесят пять лет тому назад. Я открыл конверт и вынул два листа. Один был желтоватый, почти истлевший от старости листок, заполненный непонятными строками на французском языке. Другой, на русском, был исписан колеблющимся старческим почерком. Это был перевод французского текста. Я прочёл:
Париж 30 декабря 1877-го года
Дорогая Анна!
Я не прошу прощения, ибо никакое прощение, пусть даже самое искреннее, не сможет стереть то страшное преступление, которое я совершил сорок лет тому назад, когда моей жертве, великому Александру Пушкину, было тридцать семь, а мне было двадцать пять. Сорок лет — 14600 дней и ночей! — я живу с этим невыносимым грузом. Нельзя пересчитать ночей, когда он являлся — живой или мёртвый — в моих снах.
За тридцать семь лет своей жизни он создал огромный мир стихов, поэм, сказок и драм. Великие композиторы написали оперы по его произведениям. Проживи он ещё тридцать семь лет, он бы удвоил этот великолепный мир, — но он не сделал этого, потому что я убил его самого и вместе с ним уничтожил его будущее творчество.
Мне шестьдесят пять лет, и я полностью здоров. Я убеждён, Анна, что сам Бог даровал мне долгую жизнь, чтобы я постоянно — изо дня в день — мучился страшным сознанием того, что я хладнокровный убийца гения.
Прощайте, Анна!
Жорж Дантес.
P.S. Я знаю, что для блага человечества было бы лучше, если б погиб я, а не он. Но разве возможно, стоя под дулом дуэльного пистолета и готовясь к смерти, думать о благе человечества?
Ж. Д.
Ниже его подписи стояла приписка, сделанная тем же колеблющимся старческим почерком:
Сенатор и кавалер Ордена Почётного Легиона Жорж Дантес умер в 1895-м году, мирно, в своём доме, окружённый детьми и внуками. Ему было восемьдесят три года.
* * *
Графиня Анна Николаевна Воронцова скончалась в июле 1952-го года, через десять дней после нашей встречи. Ей было девяносто два года.
В июне земля преображается. Она надевает свой праздничный наряд. Пушистыми душистыми соцветиями радует таволга, ажурным белым покрывалом занимает огромные территории сныть, кое-где выглядывают сиренево-синие правильные цветы дикой луговой герани, отдельными группами рассыпаются ромашки.…
Чуть позже будут алеть плантации иван-чая, вдоль тропинки высыпят кустики зверобоя, заалеют цветы шиповника…
Северное лето коротко. И, наверное, поэтому оно радует нас своей наброской скромной, но такой милой сердцу красотой.
Июль-волшебник
Хорош июль — макушка лета!
Земля в цвету, как райский сад,
Травой пушистою одета,
Цветами, зеленью дубрав.
Шиповник — северная роза,
Развесил алые огни,
Моя красавица — береза
Стоит, сережки распустив.
Свой запах дарит мне душмянка,
Цветами радует сирень,
А пенье птиц — напев тальянки,
Их слушала б я целый день!
На речке визг и смех детишек,
Не вытащишь их из воды,
Не видят ничего, не слышат,
Ныряют, плавают они…
Мы, северяне, очень ценим
Тепло и свет — их краток миг…
Июль как раз он тем и ценен — Преображает блеклый мир!
Просто, хочу, чтобы вы поняли, пока! у нас разный подход к восприятию произведения.
Вы специалист, поэтому вам сразу видны все огрехи, шероховатости, недоработки…
Я, как обычный читатель, человек эмоциональный, воспринимаю интуитивно, чувствуя, переживая за героев, додумываю…
Ну да, как бывший учитель русского языка, я вижу, допустим, ошибки орфографические или пунктуационные… Могу высказать свое мнение, общее впечатление от прочитанного…
А так разбирать, как вы, досконально, надо этому научиться…
И даже службы идут…
По-моему, разница тут очевидна. И отношения мимоходом показаны с женой и с Тоней, самостоятельной, деловой, трудолюбивой, готовой помочь всем: столько лет ходила на кладбище, ухаживала за могилами…
Кстати, по поводу последней фразы…
Я, например, поняла, что это возможно по словам… Как теперь с этим жить…
Он просто не сможет отказать себе в желании снова туда приехать, тем более со стороны жены никаких преград не будет, что стОит ему снова обмануть, сказать, что в командировке, задерживается… Как он сделал это сейчас?
Да, безусловно, не всё так гладко, есть лишние запятые, где автор перечисляет, по его мнению,
однородные члены, есть слово, которое повторяется в несколько измененном варианте в следующем предложении… Но всё это уже мелочи по сравнению с остальным текстом, с теми чувствами, которые у меня, к примеру, вызвал этот рассказ. Натурально, без пошлости, без выписывания деталей, которые, наверное, и ни к чему…
Ну а рецензия к этому рассказу специалиста, тут уж я могу только поучиться, поскольку сама являюсь новичком, конечно, интересны сопоставления, примеры…
Мне понравилось всё.
И почему-то хочется верить, что он туда вернется, ему обязательно захочется увидеть сына, так похожего на него в юности… Я не считаю скорый отъезд героя бегством, ему нужно время привести свои мысли в порядок, разложить по полочкам…
Конечно, сомнительно, что москвич захочет изменить свою успешную жизнь на деревенскую, хотя бывают исключения из правил, но то, что он будет туда наведываться и помогать Тоне с сыном, думаю, не исключено.
И то, что читатель потом додумывает, причем, то, что ему хотелось бы, это, считаю большой плюс автору.
Интересное задание.
Да, мне кажется, без цветов наша жизнь была бы не такой яркой…
У каждого есть свои любимые цветы, у кого-то это красавицы розы или орхидеи…
Мне милее полевые: ромашки, васильки, незабудки… Когда стоишь на угОре, над тобой яркое синее небо, а внизу разноцветный ковер простых, но таких милых сердцу цветов, так одурманяще пахнущих- кажется, вот оно счастье!
Незабудки
Лепесточки — небо синее,
Серединка, словно солнышко,
Всех цветов они красивее,
Подарю букет Аленушке.
От смущения зардеется
И глаза опустит ясные…
Незабудки красной девице
Очень, видимо, понравились.
Вдали кукушечка кукует
Вдали кукушечка кукует,
Любви отсчитывает век,
Мое сердечушко тоскует,
Что милого все нет и нет.
Сорву ромашку полевую,
Летят на землю лепестки…
Неужто мил завел другую?
Стою одна я у реки.
Не зря подружка говорила:
« Не верь ему, он –городской».
А ты шептал: «Родная, милая,
Навек мы связаны с тобой..»
Любовь была, как спички вспышка,
В конце тоннеля дивный свет…
Как жаль, что ничего не вышло,
Разбито сердце, веры нет.
Попробую выполнить задание… До воскресения время есть…
Хотелось бы поучаствовать…
Моя малая Родина-древнее село Холмогоры. Первое упоминание о нем 1138г.
Когда-то это был центр Двинской земли, столицей Севера, даже Архангельск первое время назывался Ново-Холмогоры… До 1925 года Холмогоры имели статус города. Трижды здесь побывал Петр1, так как именно тут началось строительство судов для Российского флота.
Мне довелось своими глазами наблюдать и хорошую жизнь и упадок села, когда-то известного не только на всю Россию, но и за рубежом и мастерами-косторезами, и знаменитой холмогорской буренкой.
Любимым местом для нас всегда был парк. Огромные тополя укрывали летом от солнца во время гуляний, праздников, зимой эти гиганты стояли в снежном одеянии, как стражи тишины.
На деревянной площадке, огороженной высоким забором, проходили выступления местных и приезжих артистов, а вечером-танцы. Мы, малышня, как зачарованные, смотрели по ту сторону забора на это.
Но… Кому-то не понравился тополиный парк… Деревья были вырублены, площадка снесена, а вместо тополей посажены березы. А праздники проходят в другом месте.
Часто на прогулке рассказываю внучке о любимом месте отдыха холмогорцев, когда проходим мимо…
Простите, что с опозданием, но в моей глубинке часто связь отсутствует…
Не смотря ни на что не зря наш клуб называется «Писатели за добро», любовь к Отечеству чувствуется в каждой строчке и у живущего здесь, и покинувшего по каким-то причинам родину.
Я всегда жила по негласному закону жизни:" Каждый получает то, что заслужил".И от этого никуда не деться!
Да, часто на ум приходят слова солдата Сухова из «Белого солнца пустыни»…
За державу обидно…
Да, родителей и родину не выбирают…
А коль уж пришлось родиться здесь, надо жить и радоваться тому, что имеешь, ведь многие не имеют и этого!
Русь моя златокудрая
Русь синеокая, Русь златокудрая,
Девушка робкая, женщина мудрая,
Добрая, верная и прекрасная,
Гордая, нежная и опасная.
Голод, неволю, разруху и войны…
Вынесла ты все невзгоды достойно.
Враг не поставил тебя на колени,
Выжила, стала сильнее, чем прежде!
Всех ты радушно всегда привечаешь,
Хлебом и солью, улыбкой встречаешь,
Златокудрая моя РУСЬ!
Предать — нарушить верность или же подвергнуть действию чего-либо (например, предать огню). Пример: Не доверяй тому, кто предал однажды. Придать же — прибавить, добавить какое-то свойство. Пример: Ты придал слишком большое значение моим словам.
После разъяснений стало чуть ясно.
Но мне, как учителю русского языка, в первую очередь автоматом в глаза бросаются ошибки…
Всему можно научиться… при желании.
Прочитала ещё раз.
Посыл стихотворения понятен… теперь.
Соглашусь с Иосифом.
Не знаю, в тему ли…
К вопросу о пейзаже…
У Северной природы нет такого разнообразия, ничего нет экзотического… Но я не могу налюбоваться на её яркий пышный наряд осенью, белый пушистый -зимой.
Деревья часто у меня очеловечиваются, особенно березки…
Берёзка-подружка
Прислонюсь к шершавой коре,
Проведу по стволу рукою,
Как к подружке иду к тебе,
Лишь тебе я душу открою.
Как никто, умеешь молчать,
Слушать долго, не перебивая,
Так порою хочется закричать,
Взвыть по –бабьи, судьбу ругая.
Но коснешься тебя щекой,
Постоишь, помолчишь, повздыхаешь…
И опять на душе покой,
Будто заново жить начинаешь.
Может, знаешь секрет какой,
Чем, березка, ты обладаешь?
Дай совет, пожалей, успокой.
Ты согласна? Листвой киваешь…
***
Ветерок обнимает березу,
Что –то ласково ей шепча,
Нежно гладит зеленую косу,
Убирает локон с плеча.
И она, смутясь от внимания,
Не шелохнется, робко стоит,
Будто девушка на свидании…
Ветра робость ее веселит,
Он доволен, играет листвою,
Стройный стан ее теребит
И зовет: «Полетим со мною,
Вместе мир большой поглядим!»
***
Опять зима укрыла белым саваном
Поля, луга, озёра и леса.
Живое всё исчезло… или замерло?
Ни звука, ни движенья-чудеса!
Лишь снег кружится медленно и падает
В каком-то непонятном танце-блюз.
Стою, в восторге затаив дыхание,
И эту тишину спугнуть боюсь.
Люблю Сентябрь
Багряным факелом горят рябины,
Червонным золотом — берез листва,
Слепит глаза от красоты той дивной,
И мысли выливаются в слова…
Сентябрь красив и пышностью, и цветом,
Бездонной яркой синевой небес,
Нас солнце радует теплом и светом,
Грибами, ягодами — щедрый лес.
Еще не улетели птичьи стаи,
Последние цветы не отцвели…
Но ночь темнее, дни короче стали,
Уж жалобно курлычут журавли…
Ветер-шалун
Четыре березки,
прижавшись друг к другу,
О чем –то своем шелестят,
Как будто болтают четыре подруги,
О танцах, нарядах, парнях…
Склонили головки, сплели руки –ветви,
Фигурки –стволы стройны,
Кудрявой листвой их играет ветер,
Он дразнит подружек, шалит:
Вот ласково гладит одну за плечи,
К другой прикоснулся едва,
А третьей что –то на ушко шепчет,
Нашлись и для четвертой слова.
Подруги –березки довольны, хохочут,
Им нравится игра ветерка,
А он никого обидеть не хочет,
Кричит, улетая: «Пока, пока, …»
Езжу туда к родственникам с 15 лет. В те далекие 70-е он назывался Калинин.
Последний раз была в том году осенью.
Считаю огромной заслугой градоначальников то, что весь исторический центр до сих пор остался без изменений, в хорошем состоянии. Новые выросшие районы находятся на окраинах. Мне нравится там всё. Тепло, уютно, тихо, красиво. Есть что посмотреть, куда сходить… 5! Рек и речушек протекает по его территории, мосты, храмы, исторические места… Бывала там во все времена года. Чудесный город! Была возможность остаться там…
Но… я сельский житель северянка, поморка.
И ни разу об этом не пожалела.
Простор, раздолье, широта, неброская красота северной природы. Грибы, ягоды, рыба…
Прочтите-не пожалеете!
Женщина была очень старой — ей было, по всей видимости, около девяноста. Я же был молод — мне было всего семнадцать. Наша случайная встреча произошла на песчаном левом берегу Днепра, как раз напротив чудной холмистой панорамы правобережного Киева.
Был солнечный летний день тысяча девятьсот пятьдесят второго года. Я играл с друзьями в футбол прямо на пляжном песке. Мы хохотали и орали что есть мочи.
Старая женщина, одетая в цветастый, до пят, сарафан, лежала, скрываясь от солнца, неподалеку, под матерчатым навесом, читая книгу. Было весьма вероятно, что наш старый потрёпаный мяч рано или поздно врежется в этот лёгкий навес, покоившийся на тонких деревянных столбиках. Но мы были беззаботными юнцами, и нас это совсем не беспокоило. И в конце концов, мяч действительно врезался в хрупкое убежище старой женщины! Мяч ударил по навесу с такой силой, что всё шаткое сооружение тут же рухнуло, почти похоронив под собой несчастную
старушку.
Я был в ужасе. Я подбежал к ней, быстро убрал столбики и оттащил в сторону навес.
— Бабушка, — сказал я, помогая ей подняться на ноги, — простите.
— Я вам не бабушка, молодой человек, — сказала она со спокойным достоинством в голосе, отряхивая песок со своего сарафана.
— Пожалуйста, не называйте меня бабушкой. Для взаимного общения, юноша, существуют имена. Меня зовут Анна Николаевна Воронцова.
Хорошо помню, что я был поражён высокопарным стилем её речи. Никто из моих знакомых и близких никогда не сказал бы так: «Для взаимного общения, юноша, существуют имена…»
Эта старушка явно была странной женщиной. И к тому же она имела очень громкое имя — Воронцова! Я был начитанным парнем, и я, конечно, знал, что это имя принадлежало знаменитой династии дореволюционных российских аристократов. Я никогда не слыхал о простых людях с такой изысканной фамилией.
— Простите, Анна Николаевна.
Она улыбнулась.
— Мне кажется, вы хороший юноша, — сказала она. — Как вас зовут?
— Алексей. Алёша.
— Отличное имя, — похвалила она. — У Анны Карениной был любимый человек, которого звали, как и вас, Алексей.
— Анна Николаевна подняла книгу, лежавшую в песке; это была «Анна Каренина». — Их любовь была трагической — и результатом была её смерть. Вы читали Льва Толстого?
— Конечно, — сказал я и добавил с гордостью: — Я прочёл всю русскую классику — от Пушкина до Чехова.
Она кивнула.
— Давным-давно, ещё до революции, я была знакома со многими русскими аристократами, которых Толстой сделал героями своих романов.
… Современному читателю, я думаю, трудно понять те смешанные чувства, которые я испытал, услышав эти слова. Ведь я был истинным комсомольцем, твёрдо знающим, что русские аристократы были заклятыми врагами трудового народа, презренными белогвардейцами, предателями России. А тут эта женщина, эта хрупкая симпатичная старушка, улыбаясь, бесстрашно сообщает мне, незнакомому парню, что она была
знакома с этими отщепенцами! И, наверное, даже дружила с ними,
угнетателями простого народа!..
Моим первым побуждением было прервать это странное — и даже, возможно, опасное! -— неожиданное знакомство и вернуться к моим футбольным друзьям, но непреодолимое любопытство, которому я никогда не мог сопротивляться, взяло верх, и я нерешительно спросил её, понизив голос:
— Анна Николаевна, Воронцовы, мне кажется, были князьями, верно?
Она засмеялась.
— Нет, Алёша. Мой отец, Николай Александрович, был графом.
— … Лёшка! — кричали мои товарищи. — Что ты там делаешь? Ты будешь играть или нет?
— Нет! — заорал я в ответ. Я был занят восстановлением разрушенного убежища моей новой знакомой — и не просто знакомой, а русской графини!
-— и мне было не до моих футбольных друзей.
— Оставьте его в покое, — объявил один из моих дружков. — Он нашёл себе подружку. И они расхохотались.
Женщина тоже засмеялась.
— Я немного стара, чтобы быть чьей-либо подружкой, — сказала она, и я заметил лёгкий иностранный акцент в её произношении. — У вас есть подружка, Алёша? Вы влюблены в неё?
Я смутился.
— Нет, — сказал я. — Мне ведь только семнадцать. И я никогда ещё не был влюблён, по правде говоря.
— Молодец! — промолвила Анна Николаевна. — Вы ещё слишком юны, чтобы понять, что такое настоящая любовь. Она может быть опасной, странной и непредсказуемой.
Когда я была в вашем возрасте, я почти влюбилась в мужчину, который был старше меня на сорок восемь лет. Это была самая
страшная встреча во всей моей жизни. Слава Богу, она длилась всего лишь три часа.
Я почувствовал, что эта разговорчивая старая женщина вот-вот расскажет мне какую-то удивительную и трагическую историю.
Мы уже сидели под восстановленным навесом и ели яблоки.
— Анна Николаевна, вы знаете, я заметил у вас какой-то иностранный акцент. Это французский?
Она улыбнулась.
— Да, конечно. Французский для меня такой же родной, как и русский…
Тот человек, в которого я почти влюбилась, тоже заметил мой акцент. Но мой акцент тогда был иным, и иным был мой ответ. И последствия этого ответа были ужасными! — Она помолчала несколько секунд, а затем добавила:
— Это случилось в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году, в
Париже. Мне было семнадцать; ему было шестьдесят пять…
* * *
Вот что рассказала мне Анна Николаевна Воронцова в тот тихий летний день на песчаном берегу Днепра:
— … Он был очень красив — пожалуй, самый красивый изо всех мужчин, которых я встречала до и после него — высокий, подтянутый, широкоплечий, с копной не тронутых сединой волос. Я не знала его возраста, но он был очень моложавым и казался мне мужчиной средних лет. И с первых же минут нашего знакомства мне стало ясно, что это был умнейший, образованный и обаятельный человек.
В Париже был канун Рождества. Мой отец, граф Николай Александрович Воронцов, был в то время послом России во Франции; и было неудивительно, что его пригласили, вместе с семьёй, на празднование Рождества в здании французского Министерства Иностранных Дел.
Вы помните, Алёша, как Лев Толстой описал в «Войне и Мире» первое появление Наташи Ростовой на московском балу, когда ей было шестнадцать, — её страхи, её волнение, её предчувствия?.. Вот точно так же чувствовала себя я, ступив на паркетный пол министерства, расположенного на великолепной набережной Кэ д’Орсе.
Он пригласил меня на танец, а затем на другой, а потом на третий… Мы танцевали, раговаривали, смеялись, шутили — и с каждой минутой я ощущала, что я впервые встретила мужчину, который возбудил во мне неясное, но восхитительное предчувствие любви!
Разумеется, мы говорили по-французски. Я уже знала, что его зовут Жорж, и что он является сенатором во французском парламенте. Мы отдыхали в креслах после бешеного кружения в вальсе, когда он задал мне тот самый вопрос, который вы, Алёша, задали мне.
— Анна, — сказал он, — у вас какой-то странный акцент. Вы немка?
Я рассмеялась.
— Голландка? Шведка? — спрашивал он.
— Не угадали.
— Гречанка, полька, испанка?
— Нет, — сказала я. — Я русская.
Он резко повернулся и взглянул на меня со странным выражением широко раскрытых глаз -— растерянным и в то же время ошеломлённым.
— Русская… — еле слышно пробормотал он.
— Кстати, — сказала я, — я не знаю вашей фамилии, Жорж. Кто вы, таинственный незнакомец?
Он помолчал, явно собираясь с мыслями, а затем промолвил, понизив голос:
— Я не могу назвать вам мою фамилию, Анна.
— Почему?
— Не могу.
— Но почему? — настаивала я.
Он опять замолчал.
— Не допытывайтесь, Анна, — тихо произнёс он.
Мы спорили несколько минут. Я настаивала. Он отказывался.
— Анна, — сказал он, — не просите. Если я назову вам мою фамилию, то вы немедленно встанете, покините этот зал, и я не увижу вас больше никогда.
— Нет! Нет! — почти закричала я.
— Да, — сказал он с грустной улыбкой, взяв меня за руку. — Поверьте мне.
— Клянусь! — воскликнула я. — Что бы ни случилось, я навсегда останусь вашим другом!
— Не клянитесь, Анна. Возьмите назад свою клятву, умоляю вас.
С этими словами он полуотвернулся от меня и еле слышно произнёс:
— Меня зовут Жорж Дантес. Сорок лет тому назад я убил на дуэли Пушкина…
Он повернулся ко мне. Лицо его изменилось. Это был внезапно постаревший человек; у него обозначились тёмные круги под глазами; лоб перерезали морщины страдания; глаза были полны слёз…
Я смотрела на него в неверии и ужасе. Неужели этот человек, сидевший рядом со мной, был убийцей гения русской литературы!? Я вдруг почувствовала острую боль в сердце. Разве это мыслимо?! Разве это возможно!? Этот человек, в чьих объятьях я кружилась в беззаботном вальсе всего лишь двадцать минут тому назад, этот обаятельный мужчина безжалостно прервал жизнь легендарного Александра Пушкина, чьё имя известно каждому русскому человеку — молодому и старому, бедному и богатому, простому крестьянину и знатному аристократу…
Я вырвала свою ладонь из его руки и порывисто встала. Не произнеся ни слова, я повернулась и выбежала из зала, пронеслась вниз по лестнице, пересекла набережную и прислонилась к дереву. Мои глаза были залиты слезами.
Я явственно чувствовала его правую руку, лежавшую на моей талии, когда мы кружились с ним в стремительном вальсе…Ту самую руку, что держала пистолет, направленный на Пушкина!
Ту самую руку, что послала пулю, убившую великого поэта!
Сквозь пелену слёз я видела смертельно раненного Пушкина, с трудом приподнявшегося на локте и пытавшегося выстрелить в противника… И рухнувшего в отчаянии в снег после неудачного выстрела… И похороненного через несколько дней, не успев написать и половины того, на что он был способен…
Я безудержно рыдала.
… Несколько дней спустя я получила от Дантеса письмо. Хотели бы вы увидеть это письмо, Алёша? Приходите в понедельник, в полдень, ко мне на чашку чая, и я покажу вам это письмо. И сотни редких книг, и десятки прекрасных картин.
* * *
Через три дня я постучался в дверь её квартиры. Мне открыл мужчина лет шестидесяти.
— Вы Алёша? — спросил он.
— Да.
— Анна Николаевна находится в больнице с тяжёлой формой воспаления лёгких. Я её сын. Она просила передать вам это письмо. И он протянул мне конверт. Я пошёл в соседний парк, откуда открывалась изумительная панорама Днепра. Прямо передо мной, на противоположной стороне, раскинулся песчаный берег, где три дня тому назад я услышал невероятную историю, случившуюся с семнадцатилетней девушкой в далёком Париже семьдесят пять лет тому назад. Я открыл конверт и вынул два
листа. Один был желтоватый, почти истлевший от старости листок, заполненный непонятными строками на французском языке. Другой, на русском, был исписан колеблющимся старческим почерком. Это был перевод французского текста. Я прочёл:
Париж
30 декабря 1877-го года
Дорогая Анна!
Я не прошу прощения, ибо никакое прощение, пусть даже самое искреннее, не сможет стереть то страшное преступление, которое я совершил сорок лет тому назад, когда моей жертве, великому Александру Пушкину, было тридцать семь, а мне было двадцать пять. Сорок лет — 14600 дней и ночей! — я живу с этим невыносимым грузом. Нельзя пересчитать ночей, когда он являлся — живой или мёртвый — в моих снах.
За тридцать семь лет своей жизни он создал огромный мир стихов, поэм, сказок и драм. Великие композиторы написали оперы по его произведениям. Проживи он ещё тридцать семь лет, он бы удвоил этот великолепный мир, — но он не сделал этого, потому что я убил его самого и вместе с ним уничтожил его будущее творчество.
Мне шестьдесят пять лет, и я полностью здоров. Я убеждён, Анна, что сам Бог даровал мне долгую жизнь, чтобы я постоянно — изо дня в день — мучился страшным сознанием того, что я хладнокровный убийца гения.
Прощайте, Анна!
Жорж Дантес.
P.S. Я знаю, что для блага человечества было бы лучше, если б погиб я, а не он. Но разве возможно, стоя под дулом дуэльного пистолета и готовясь к смерти, думать о благе человечества?
Ж. Д.
Ниже его подписи стояла приписка, сделанная тем же колеблющимся старческим почерком:
Сенатор и кавалер Ордена Почётного Легиона Жорж Дантес умер в 1895-м году, мирно, в своём доме, окружённый детьми и внуками. Ему было восемьдесят три года.
* * *
Графиня Анна Николаевна Воронцова скончалась в июле 1952-го года, через десять дней после нашей встречи. Ей было девяносто два года.
Автор — Александр Левковский
Этих не видела…