ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА (поэма)

Часть Первая

МЕТАФОРИЧЕСКОЕ ПЕПЕЛИЩЕ

1.

Медвежий угол. Мост в берлогу врос.

Тут прежде был мой старый Отчий Дом.

А ныне — борщевик на двести верст кругом.

Как Буратино, он показывает нос,

дразня и брызжа ядовитою слюной,

перила обступив моста в берлогу.

Здесь даже черт в сердцах сломает ногу.

А за мостом Дом Отчий милый мой:

борщевики его пленили — оккупанты.

Пока я жизнь блудил по городам,

он для меня был, как небесный храм –

в него входил в мечтах я. Аксельбанты

нарядные на плечи нацепив,

чтоб Дом гордился мной, и я гордился

им. Дым Отечества пьянящей струйкой вился,

триумф мой возвращенья возвестив…

И я вернулся… Лучше б пепелище

застал — застроил заново бы Дом.

Явь повернулась мне кошмарным сном:

в борщевиках шуршали только мыши –

их писк – надменный борщевик не слышит…

2.

Мне ворон с неба гаркнул: «Опоздал!

От дома твоего остался остов.

И боль утрат, заточенная остро,

мне, птице, сердце ранит. Я узнал

тебя: ты в детстве мал был, да удал.

И со двора ворон не прогонял:

завидовал – они могли летать.

И с укоризною поглядывал на мать

за то, что птицею тебя не родила.

А ведь могла родить, могла, могла…

И ты тогда бы, вскинув два крыла,

за мною вслед мог в облака взлететь,

и я б тебе стал названный отец…»

Я снизу голос ворона узнал,

и вспомнил, что он в детстве мне сказал:

«Летать учиться никогда не поздно.»

Но его голос был чрезмерно грозным,

надменным, чужеродным, не родным:

не по пути тогда мне было с ним.

И я, как червь, отправился искать

простор и волю за пределы Дома.

Но не нашел. И памятью влекомый

вернулся, где меня отец и мать

растили по подобью своему,

что надо жить на свете по уму.

Но что есть ум, увы, не разъяснили:

когда в кручине были – брагу пили…

3.

И в мыслях мышью прошмыгнул я в Отчий Дом

(быть лучше мышью, чем борщевиком)

Меня увидел Дом: из горла ком

его, как с кручи, покатился кувырком

мне на плечо, в рыданьях содрогаясь.

Но не виня меня, а слезно каясь:

«Не углядели – бесом борщевик

проник с околицы красивыми цветами,

а прикоснешься голыми руками –

ожог, волдырь, а малы дети в крик:

то поцелуя дьявольского лик.

Руками голыми его не взять никак,

да, и свободных рук в хозяйстве нет.

И борщевик за пару горьких лет

нас взял в полон, коварный лютый враг,

пока сыны искали в городах

жизнь лучшую, мы превратились в прах:

рук не хватило – противостоять…

И первой умерла родная мать,

потом – отец, ну, а потом и я –

ушла беспомощная вся твоя семья.

Прошедшего уже не возвратить,

по попытайся все ж хотя бы возродить

на месте Дома Отчего хоть что-то

живое…

Только в бой с борщевиком

лоб в лоб вступать не вздумай: он измором

легко возьмет, и как всех нас — с позором

придушит. Будешь обливаться потом –

не победишь, поставив жизнь на кон…

Ведь борщевик, как трехголовый змей:

одну отрубишь – вырастит другая.

Зловещею пыльцой цветков играя,

становится он многократно злей –

завоеватель брошенных полей.

4.

И вспомнил я, как уходил из Дома.

Кружила осень в воздухе листву.

И запах дыма Дома за версту

за мной тянулся. Я Судьбой ведомый

из Дома вышел в мир, чтоб мир в меня

вошел, и стали мы с ним неразлучны.

Дом Отчий покидать — Судьба нас учит,

как от груди младенца отнимать…

Я шел от Дома, Путь прямой привел

обратно к Дому, словно был спиралью.

Все сжалось в точку, будто даль за далью

венком сложились в звездный ореол,

и нимб, сияющий над Домом засветился,

а я как будто заново родился,

чтоб возвести Дом снова на престол.

И я пошел в обход, где камыши

шуршали в такт мышам, и их метелки

хвостами лисьими сметали кривотолки

с вернувшейся в родимый край глуши.

Осоки с пиками, как витязи в былинах,

стояли строем насмерть: им приказ

был спущен небом, как родительский наказ.

И даже под ногами ил и глина,

зачавкав, стали радоваться мне,

как сыну блудному, идущему к порогу

по камышам, коль заросла дорога

борщевиком, как в потном жутком сне.

5.

Я в Дом вошел, точнее — в его стены

трухлявые. Лишь печь из кирпича,

ссутулившись до моего плеча,

не поддавалась временем отмены.

Но пала мне с рыданьем на плечо.

Как зуб торчал в ней котелок чугунный,

И разбудил во мне он дух иммунный,

за жизнь мою вцепившись горячо:

в полу-горячке в пекло какофоний

он бросился, как в угли – запекать

пирог надежды, чтобы отмечать

миг радости на удрученном фоне

полураспада, полу-разложенья -

как вожделенное начало возрожденья.

И я заплакал, но – от умиленья,

что Дом узнал меня. Узнал, как Сына.

И понял я, жизнь не скользила мимо,

коль подарила мне прекрасное мгновенье –

в Дом Отчий со слезами возвращенье.

Часть Вторая

ПОГРУЖЕНИЕ В МЕТАФОРИЧЕСКИЙ АД

1.

Воображению отдался безоглядно,

чтобы узреть причину всех причин,

о чем всегда мы помним, но молчим,

поскольку кажется нам это неприглядным.

Но там — глубинное начало всех начал

с концом концов сливаются в обнимке.

Там смыслов смысл блуждает невидимкой.

У жизни там единственный причал,

к которому желают все причалить,

и, устремясь в жизнь, от него отчалить.

Из бытия мой взгляд в небытиё

сосредоточенно в глубь пустоты вгляделся,

и рай, что в мыслях был, куда-то делся,

и в ад уткнулось понимание моё.

Картина – тот же остов Дома, только в нем

царят теперь Гоморра и Содом,

и похотью над дьявольским огнем

в котлах зловеще булькает Судьба.

Тут ведьма, лежа, раздвигает козьи ноги.

а между ног – ворота в мир убогий,

и каждого там ждет баба-Яга,

чтоб бросить в топку лживых наслаждений –

в котле сварить, как в смоляном аду,

чтоб срам и стыд летели прочь в трубу,

чтобы во власть злосчастных извращений

тела попали с душами; подспудный

ум блуд признал там благостью прилюдно,

переиначив вмиг людей предназначенье:

долг заменил метафорическим печеньем,

а счастье – к сладости навязчивым влеченьем…

Тут ведьма козьи ноги и сомкнула,

и в сладости был заперт человек,

и ломка духа растянулася на век

средь нечистот владений Вельзевула.

2.

И выступил видений новый слой:

где раньше у печи возился домовой –

звук — скрежет дребезжания, как будто

в землетрясении в шкафу дрожала утварь,

отдавшись танцу ужаса… В плечо

царю Тьмы ведьма страстно морду лисью

вложила, а на кабеле к ним свисла

Горгона-люстра судьбоносным кирпичом.

И змеи-волосы её все похотливо

в шипенье трутся друг о дружку в танце смерти,

и открывают потайную дверцу

ресницами на веках бога Вия -

чтоб в мир реальный яйца отложить,

как в жертву-таракана – изумрудной

осой, чтоб мир реальный стал приблудным

кормильцем нечисти, хоть и остался жить…

Но я увидел ведьму изнутри:

седая голова на кол посажена –

внутри его искусственная скважина:

в ней сок того, кто хочет обхитрить

весь мир и ведьму, самого себя.

И, никого на свете не любя,

гермафродит – со дна небытия

сквозь ведьму слизнем входит в бытие,

чтоб сливки жизни слизывать, и в бездну

небытия для жизни бесполезную

затягивать субстанцию жулья,

чтобы создать на дне анклав иллюзий,

блаженство сладострастьем заменив;

чтоб кто еще наполовину жив

кидался в бездну сам, и там, ум сузив,

наполнить всклянь его стремленьем к власти

над душами чужими, чтоб сосать

из них дух созиданья. Блуда власть

людей всех поделила: на своих по масти,

кто ненасытно жизнь из душ сосет;

и тех, кто жизнь с восторгом отдает,

в конвульсиях оргазма корчась жадно…

3.

И мне открылось: с ведьмою неладно

творится что-то: жертва ведь плута –

она сама, вселенского глиста,

и простота в ней хуже воровства.

С ней не бороться, как с врагом, а – нужно

лечить ей лоно, и на постный ужин

читать молитвы, чтобы мерзкий глист,

поголодав, от похоти став чист -

из лона восвояси удалился,

а в перспективе — и переродился

в червя навозного, зло превращая в гумус,

чтоб ведьме стать добрососедским кумом…

Тогда взглянул в глубь самого глиста:

небытие в нем варится, как в чане.

И это таинство для жизни не случайно:

чтоб начинать жизнь с чистого листа,

все, что отжило, нужно растворить

и разложить на атомы и кварки,

чтоб новой жизни выложить подарком

с девизом вечным: «Вечной жизни быть!»

И разложенье не остановить:

оно – концы, которые в начала

перерождаются, чтоб снова от причала

небытия в жизнь вечную отплыть.

И значит: так тому и быть.

И Отчий Дом мой можно возродить,

восстановив в нем связь времен – отчалив

от бездны смерти, смертью смерть поправ.

Да, наш Учитель многократно прав:

небытие и бытие – едины.

И человек, родившийся из глины -

есть органичный тьмы и света сплав.

Движенье – жизнь, и в смерти есть движенье

перерождения; не смерть – перерожденье.

4.

Жизнь человеческая будет вечной, коль потомством

обогащать мир будет человек:

и эта точка сборка — оберег

магического запредельно свойства:

причина всех причин,

основа всех основ,

и корни вещих снов,

и плоть живых личин –

сосредоточены в деторожденьи только.

Но Дьявол, словно дегтем — кривотолком

изгадил бочку меда, поменяв

места первичности зачатья и рожденья:

на первый план поставил наслажденье

от оргазмического удовлетворенья;

деторожденья смысл в правах поправ -

в ранг возведя страданье роженицы,

и крик, и муки, боль разрывов плоти.

И это – есть, но есть на обороте,

изнанке жизни — чтоб на свет явиться,

грань нужно разорвать меж тьмой и светом,

а это больно. Правда, очень больно…

И Дьявол нам лукавством своевольным

внушив, что нужно к сладости стремиться, избегая

страданий – выплеснул с водою и ребенка

в буквальном смысле (Рвется там, где тонко…)

Мы устремились в сласть, не понимая,

что сладострастье в вечность не ведет.

Жизнь перейти мы попытались в брод,

а оказались в омуте без края

что в глубь, что в ширь… Из Отчего мы Дома

ушли за сладостью блуждать по городам.

Да, в города нас заманил бедлам,

с иголочки одетый в сласть — влекомый

подспудной страстью Дьявола – изжить

род человеческий, в блуд ввергнув потребленье

как наслаждение, а боль деторожденья,

как сон кошмарный, надобно забыть…

Да, мы пошли туда, где сладко жить,

оставив оголенным Отчий Дом.

И в Дом пришел из города Содом,

чтобы и здесь гнездо Гоморры свить.

5.

Блуд потребления пророс борщевиком:

бросал он в неухоженную землю

драконьи зубы, чтобы аду внемля,

дракон раздвоенным змеиным языком

нащупал ахиллесову пяту

у Дома Отчего. Когда его мы, братья,

покинули, он облачился в платье

борщевика. Верстою за версту

пленил он землю русскую, где рук

рабочих не хватало на земле.

И сладкий дым Отечества в золе

гас медленно, а боль осиротевших мук

пилила под собой засохший сук.

И стены Дома рушились во мгле

тумана ядовитого. (Скрижали

о том несчастье издавна кричали.)

И вот уже непобедимый борщевик

к окну моей души во сне приник,

чтоб исподволь пленить и мою душу,

коль я чего-то важное нарушу.

Но что же именно? Пока не знаю я:

в чем миссия трагичная моя?

Часть Третья

ВОЗРОЖДЕНИЕ ИЗ МЕТАФОРИЧЕСКОГО ВЫРОЖДЕНИЯ

1.

…Но что же, что произошло во мне:

я не сгорел весь в адовом огне,

а стал во тьме вдруг светом прорастать

совместно с тьмой (и это было странно):

во тьму врастали мои корни филигранно,

чтоб в глубине глубин быть тьме под стать.

И понял я, что тьма для света – мать:

из лона тьмы выходит свет младенцем,

и в молодость выкидывать коленца

беды от глупости ему не занимать.

А матери приходится страдать.

И свет решил, что тьма – одно страданье,

что гасит изначальное призванье

светить, и принуждает души пасть

в пучину боли, страха и тоски…

Но человек ведь – дерево: листвою

пьет свет с небес днем; по ночам – покою

он предается, чтобы кровь в виски

стучала возвращением к Началу –

Тьме Тьмущей – сверить с ней часы.

И положить две чаши на весы:

уравновесив с тьмою свет – отчалить

гармонией очередною утром.

И тогда мир окажется попутным,

и параллельно с миром будет жить

и человек, как чадо тьмы вселенной,

таинственной, всесущей, неизменной -

докажет, что имеет право быть,

как бытие, как звезды, как планеты -

в любой погоде: и зимой, и летом,

в гармонию свет с тьмою уложив…

И лишь тогда он вечно будет жив.

2.

И ужасы растаяли во мне.

Похоже, я и сам переродился.

И образ Серафима мне явился

на огненном гарцующем коне.

Кивнув мне головой, переиначил

мое виденье, словно перевел

в другое время адский произвол.

И стало видимое чище и богаче:

то ведьма разделилась на три части:

и лисья мордочка представилась лисой,

а тело женское – девицею с косой,

и козьи ноги – полноценною козой
породистой в трудах взращенной масти.

А из Горгоны выполз осьминог,

как будто ждал, когда наступит срок,

чтоб можно было перебраться на порог,

возникший перед дверью в мир реальный.

Лишь лик царя тьмы сделался печальным:

он медленно за грань Судьбы отчалил

на пароходе в глубь небытия.

Ад раздробился…

Ясно вижу я,

как ведьмы часть–девица — родила

младенца долгожданного. Лиса

его прикрыла бережно хвостом,

коза вскормила жирным молоком.

И даже изумрудная оса,

учительницей первой мудро став,

перед младенцем жизненный устав

из книжек разложила, как пасьянс…

И понял я: Архангел дал им шанс

вернуться светом в вектор восхожденья

из ада — в рай. И триумф возрожденья

продемонстрировал мне с горней высоты,

чтоб, воспарив на дне былой мечты,

я стал неукоснительно расти,

ведомый вдохновенно чистым пеньем

переиначенных видений. И мосты

свои в упадке духа не сжигал.

А Отчий Дом — возвел на пьедестал…

3.

И мне открылся смыслов смысл причины

фатальной человеческой кручины:

гниенье – сладостно, а к созиданию – страданье

ведет: оно в трудах – преодоленье.

И муки творчества, ночей бессонных бденье –

судьбе мы платим добровольной данью.

Но нету слаще удовлетворенья

от сотворения неведомого, ставшим

частицей жизни составной, с небес упавшей

на души нам в приливе вдохновенья.

Да, жизнь – свет созидания: в потоке

его есть сладость, но – в конце концов,

как триумф жизни чистой и глубокой,

любовью озаренной праотцов.

Тогда как при гниеньи – сладость сразу

без предисловий опьяняет душу,

как самоцелью, не желая слушать

ни голос разума, ни волевых приказов.

Прямой путь в сладость — и есть путь гниенья

и вырожденья. Счастье без причины,

как ликованье наркотической личины,

приводит ум к дремучему забвенью

всего и вся. Зачем ВСЁ, коли счастье

само сочится во все поры тела?

Не этого ли жизнь сама хотела:

купаться, словно в море – в вечной сласти?..

4.

И к лику созиданья я приник,

но во дворе шуршащий борщевик

грозится взять в кольцо: передушить

все, что ему мешает сладко жить,

распространяя жизнь свою вокруг

на тыщу верст…

Но жизнь моя и Дома

восстала: возрождением ведомый,

в уме решительно в магический я круг

ввел двор и Дом, сказав: «Назад ни шагу!

За мной Москва, Отчизна, мир и даже

Вселенная!» Во вдохновенном раже

я в созиданье обратил отвагу:

не воевать, решил, а – вытеснять

посевами садовых, огородных

культур – растения для Дома непригодных.

И – возвращать все, что хотел отнять,

и было отнял борщевик в запарке,

как дикий зверь, сбежав из зоопарка.

5.

И ворон тут прокаркал мне с небес:

«Чтоб посрамлен навеки был твой бес,

стань Богом и червем одновременно:

червем, чтоб, в землю углубившись – удобрять;

а Богом, чтобы синь с небес снимать,

меняя ипостась в себе мгновенно

в зависимости от насущных дел.

Чтоб созиданья дух проникнуть захотел

и в — НИЧЕГО, чтоб стало оно ВСЕМ,

и было введено в земной эдем,

как символ вдохновенного труда,

чтоб жизнь не прекращалась никогда.

И пусть журавль синицею в руках

зальется соловьиной звонкой трелью.

И будет Свет. А Тьма смиренной тенью

оставит след в распахнутых веках,

как благовонье жизни ненасытной.

Из НИЧЕГО возникнет снова ВСЁ,

и так покатится по жизни колесо

земли и неба в единенье житном,

чтобы колосья, в небо устремясь,

врастали в землю юркими корнями,

и чтоб не рушилась в невзгодах между нами,

живыми — тонкая божественная связь.

Чтоб неживое в жизнь входило гостьей,

живое уходило к неживому…

Но Свет и Тьма менялись по любому,

переходя друг к другу через мостик,

а мостик узкий – это связь времен -

залогом вечной жизни служит он.

6.

И ворон замолчал, и сбросил мне

пакетики семян, чтоб посадил я

вокруг печи цвет возрожденной были.

А Серафим на огненном коне

меня благословил с небес. Добавил:

«Крепись пророк. Великой жизни дар

не бросил ты в бессмысленный пожар

борьбы за счастье в ставшем тесном мире.

Не меч ты в руки взял, а – божью лиру.

И, имя Бога в помыслах восславив,

с борщевиком сумел мир обрести,

и за собой его жизнь повести,

свое перерожденье на него

распространив невольным вдохновеньем.

Пусть ваши души в благостном цветеньи

сольются в свете духа моего,

и дети ваши — милые плоды

полезны будут человечеству для счастья.

Так кончится тотальное участье

в делах людских и ада, и беды…»