Гармонь

Мужики в тот вечер собрались у Никитича. Повод был правильный, Пашка Решетников из армии вернулся. Отслужил, значит, пришёл. Сидели за столом, поминали, кто ушёл, кто не вернулся. Пашка сидел тихий, в форме, медальку нацепил — не чванится, а так, для порядка.Выпили. Закусили солёными груздями. И тогда Пашка встал, отодвинул табуретку и достал из вещмешка гармонь. Старую, поцарапанную, с потускневшими клавишами, положил на колени, провёл ладонью по мехам.

— Чья? — спросил Никитич хрипло.

— Дедова, — сказал Пашка. — Нашёл её на чердаке. Думал — выброшу. А она… она, дядь Вань, как живая.

Он растянул меха. Звук пошёл негромкий, сипловатый, но чистый. Пашка заиграл «Степь да степь кругом». Пальцы у него были неумелые, три года без гармони, всё забыл. Но он играл, старался, а мужики слушали.

Семён Быков сидел напротив — большой, краснолицый, в телогрейке. Он пил мало, больше смотрел в стол. У Семёна год назад дочка умерла. Он тогда всё, продал возил её в Москву, к бабкам водил — не помогло. Похоронил. И замолчал. На работе молчит, дома молчит, жена плачет, а он молчит.

И вот Пашка играет. А Семён поднимает голову. Смотрит на гармонь. И вдруг как закричит — дико:

— Убери! Убери её, сука!

Все замерли. Пашка оборвал музыку.

— Ты чё, Семён? — спросил Никитич.

— Она! — Семён ткнул пальцем в гармонь. Палец трясся. — Она… В тот день. В последний.

Пашка побледнел.

— Какая — «она»?

— Настя моя, — выдохнул Семён и заплакал — громко, навзрыд, как баба. — Она просила: «Пап, принеси гармонь. Сыграй, как на свадьбе играл». А я… я не принёс. Сказал — не надо сейчас, потом. А потом уже не было.

Он закрыл лицо руками. Плечи ходуном ходили. Мужики сидели не дыша.

Пашка медленно снял гармонь с колен, положил на стол перед Семёном.

— Возьми, — сказал.

— На кой она мне? — спросил Семён глухо.

— А ты сыграй, — сказал вдруг дед Егор, который до этого молчал в углу. Он редко говорил, а скажет — все слушают. — Ты сыграй, Сёма. Для неё. Она, может, слышит.

Семён поднял голову. Глаза красные, опухшие. Посмотрел на гармонь. Потрогал клавиши.

— Не смогу — сказал. — Руки не те.

— Руки те же, — сказал дед Егор. — Только сердце другое стало. А ты сделай, чтоб как раньше.

Семён взял гармонь, поставил на колени. Пальцы легли на клавиши сами. Он растянул меха, один раз, другой. И пошёл звук — полный, грудной, с выдохом.

Он заиграл «Ой, цветёт калина». Нечисто, со сбитым ритмом, со слезами, которые капали на меха. Но в этой игре было столько всего, что словами не скажешь — и любовь, и тоска такая, что хоть волком вой. Мужики отвернулись. Никитич вышел покурить. Пашка сидел, уткнувшись в стол. Семён доиграл. Положил гармонь на стол и сказал тихо:

— Спасибо, Пашка. Что… напомнил.

— О чём напомнил-то? — спросил дед Егор.

Семён глянул на него.

— А о том, — сказал, — что живым надо играть. Не мертвым. Мёртвым уже не надо. А мы, живые, всё откладываем, всё потом. А потом — гроб.

Он встал, надел шапку.

— Возьми, — сказал Пашка. — Она тебе нужнее.

— Нет, — сказал Семён. — Я себе другую куплю. Для жены. Для себя. Для… — запнулся. — Для тех, кто рядом.

Вышел. Скрипнула дверь. В избе стало тихо. Только гармонь на столе лежала — старая, поцарапанная, с мехами, ещё хранящими тепло.

— Ну вот, — сказал дед Егор. — Оттаял человек. Через боль, через слёзы, а оттаял. Это она, гармонь-то, — совесть наша. Растянешь меха, и себя увидишь. Каков есть.

Пашка осторожно взял гармонь, обнял её, как ребёнка.

— Береги, — кивнул дед Егор. — И играй. Потому что музыка, она, парень, — это когда слов уже не хватает. А у нас, у людей, их всегда не хватает. Особенно для тех, кто рядом.