Редакционный портфель № 30. Каменская поэтическая аномалия - 2

      Сегодняшним, уже тридцатым, выпуском «Редакционного портфеля» завершается второй сезон рубрики. Перед небольшим летним перерывом хотелось удивить вас чем-то особенным.  Думаю, что сегодняшняя подборка читателей порадует. Стихи на разный вкус, но, все талантливые, очень глубокие – настоящая Поэзия! Но вначале небольшая предыстория. В марте усилиями уральского поэта, актёра,  режиссёра Дмитрия Кочеткова в нашей рубрике были опубликованы произведения авторов из города Каменска-Уральского. Там были стихи поэтов разных лет. Наш коллега Юрий Беридзе, которому я регулярно отсылаю ссылки на РП, отреагировал положительно, при этом строго спросив меня: «Почему среди уральских авторов не нашлось места Венику Каменскому – поэтессе Вере Кузьминой?!».

     И действительно, так уж получилось, что в весенней подборке оказались произведения только авторов-мужчин. На это я снова (в который уж раз!) обратился к Дмитрию Кочеткову. И он вместе с другом и коллегой Сергеем Симоновым подготовил сегодняшнюю публикацию. Таким образом, сегодня мы «восстанавливаем справедливость» и ликвидируем гендерную лакуну! Я благодарен нашим друзьям за активную помощь.

      Пользуясь случаем, хочу анонсировать в наступающем сезоне творческий вечер Дмитрия Кочеткова в рамках проекта «Поэтическая среда». Дата будет уточнена позднее.

     Теперь время стихов! А лица их прекрасных авторов смотрите в отдельной галерее здесь: Редакционный портфель № 30. Галерея Каменской поэтической аномалии -2

«КАМЕНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ АНОМАЛИЯ – 2»

«Уважаемые читатели сайта!

В марте этого (2026 г.) в «Редакционном портфеле» была опубликована подборка стихов поэтов Каменска-Уральского под названием «Каменская поэтическая аномалия» (https://pisateli-za-dobro.com/articles/2642-redakcionnyi-portfel-vypusk-26-kamenskaja-poeticheskaja-anomalija.html). На ваш суд были представлено творчество поэтов-мужчин. Спасибо за публикацию и за ваши благосклонные отзывы!

Предлагаем «завести знакомство» с нашими талантливыми женщинами!

Нина Ивановна Буйносова – наш самый титулованный поэт! Мы не преувеличиваем. Член Союза писателей России и член Союза журналистов России. Лауреат Всероссийской литературной премии им. П.П.Бажова. Почётный гражданин города Каменска-Уральского (правда, сейчас живёт в Екатеринбурге). Это далеко не все регалии, но ведь для творческого человека они на самом деле мало что значат: главным своим достижением любой служитель Евтерпы считает удачную строку, точную рифму… Помимо стихов и поэм, Нина Буйносова пишет прозу, из-под её пера вышли книги «На сибирской стороне Камени. Три века Каменска-Уральского», книга стихов и прозы «Студёный день», книга «Чечки», в которой воспоминания о послевоенном детстве органично сплетены с уральским фольклором. А самый фундаментальный её труд – документальная книга «Война была у каждого своя»: воспоминания жителей Каменска-Уральского и Каменского района о Великой Отечественной войне.

Нина Буйносова

***

Заповедал Господь прощать —

Только что-то не всем прощается.

Душу надо бы очищать,

Да вот что-то не очищается.

Не любивших меня прощу:

Коли нелюба, что ж тут... Верно ведь?

И обидевшим отпущу:

Я сама обижала первая.

И предавшему я скажу:

«Бог с тобою! Прости и ты меня!»

В длань, предавшую положу

Свой последний, заветный гривенник.

Перед исповедью святой

Всем-то всем поклонюсь низехонько.

...Что ж ты, ворог лукавый мой!

Ты хоть здесь-то не стой близёхонько!

* * *

Время красит. Безвременье старит.

Без тебя – я в нигде, в никогда!

Ни медов, ни стогов, и ни дома поставить:

Время встало – такая беда!

Не приносит вестей – не положено –

Мне, оставшейся в слове «была».

И лежат, в коридорчике сложены,

Два ненужных вчерашних крыла.

Не в поклон, не взахлеб и не маятно –

Жить никак – это хуже всего…

Строньте, кто-нибудь, с места мой маятник,

Отпустите качаться его!

* * *

Сказала б мама: «Студено...»

...Студеный день! Так вот откуда

Моя сердечная остуда:

На свете нынче студено,

Душа от холода остыла,

И все на свете ей постыло,

И все на свете все равно.

Заиндевелое окно

Мне лба, конечно, не согреет...

Мороз в тумане матереет.

Калина тихо стекленеет

В объятьях белых куржака...

А шаль пуховая, скорее,

Не шаль — тяжелая рука,

Хотя, как тот куржак, легка

И лишь в тепле, как он, не тает.

...В ладонях яблоко катаю —

Налитый летом плотный плод,

Но руки холодны как лед.

И день уже вот-вот пройдет,

А я согреться не мечтаю.

...И ни искринки не слетает

С заиндевелого куста.

Душа продрогла и пуста.

Как этот день перемежую?!

Сказала б мама: «Маета —

Как ломота...» Себя держу я,

Возле себя, больной, дежурю:

Хоть в баню, хоть в постель чужую,

Хоть быстрой ласточкой — с моста!

СУДЬБА

И стерпеться-то стерпелось,

Да слюбиться — не сбылось,

На чужом плече не пелось,

И на ручке — не спалось.

Голубиною судьбиной

Не случилось ворковать,

Не с желанным — с нелюбимым

Получилось вековать.

И над крышею скрипучей

Цветом яблонь не мело —

То черным чернели тучи,

То бураны — напролом.

...Лишь когда рукой коснулась,

Чтоб глаза закрыть навек,

Не сама — рука очнулась:

«Ох, родимый человек...»

ВОСПОМИНАНИЕ О БУДУЩЕМ

Размотала, развеяла по ветру,

А остатнее — раздала

И, легка на помине, поутру

Босиком ко вратам пришла.

Жизнь истерта до дыр, изношена —

Только под ноги, на обтир...

И глядела душа на прошлое,

И боялась покинуть мир.

И дрожала она, и стынула,

Обнаженная, на ветру,

И была она той осиною,

Мною виденной на юру.

Что ей помнилось? Что ей грезилось?

Или думала: поделом?!

Отлюбила свое, отнежилась,

Отпечалилась о былом.

Растворились ворота ржавые.

Мало добрых дел — много зла.

...А была она — не чужая мне.

А моею она была.

(На это стихотворение есть песня, музыка Антона Енотова, поёт Анастасия Баранникова, можно послушать здесь: https://clck.ru/3SudyJ)

Татьяна Владимировна Фёдорова (публиковалась также как Татьяна Даренская) – поэт, в чьё существование не поверило авторитетное жюри Рождественского поэтического конкурса, что ежегодно проходит в Каменске-Уральском. Это был 1993 год, Рождественский конкурс проводился тогда впервые. 17-летняя студентка медицинского колледжа прислала стихи. Они были так профессионально, так по-взрослому написаны, что жюри заподозрило автора в плагиате и потребовало предоставить рукопись. Татьяна показала тетрадь. Жюри ахнуло и сразу присудило девушке 1-е место. Она ещё не раз потом побеждала в этом конкурсе. Её приняли в Союз писателей России. Теперь у Татьяны другая фамилия, она многодетная мама и, по её словам, она полностью посвятила себя не поэзии, а воспитанию детей. Но у каждого истинного любителя поэзии в Каменске-Уральском на книжной полке стоит её единственный сборник стихов «Ледоломка», а у прожжённых знатоков – ещё и пара её детских книг.

Татьяна Фёдорова

* * *

Меня подозревают в чертовщине

Боятся, как антонова огня.

Не удержать ни одному мужчине

Ни кольцами, ни кольями меня.

С моею патологией за годы

Не справиться обычному врачу:

Я собираю силы для полёта,

Я всё равно когда-нибудь взлечу –

Чтоб вывихнуть крыло в безумном круге

Над пустоглазым безобразьем стен,

Чтоб на асфальте съёжилась в испуге

От пяток оторвавшаяся тень;

Чтоб ощутить бездонность небосвода

Чтоб, налетавшись там до тошноты,

Избавиться от мании свободы

И перестать бояться высоты!

* * *

Ты говоришь, что сошёл с ума от тоски.

Ты упрекаешь меня за отсутствие писем.

Ты ожидаешь, что слов раскатившийся бисер

Буду как прежде метать от строки до строки?

Я же писала – неровными взмахами птиц;

Я посылала сигналы свечами каштанов,

Я же волну за волною гнала неустанно –

Тысячи, тысячи влажных солёных страниц!

Разве в отчаянных криках усталых грачей

Ты не услышал, что нет меня больше на свете;

Разве вернувшийся с севера мартовский ветер

Не ознобил тебя сном опустевших ночей?

Вздохи мои листопадом осели в траву.

Падают жёлуди точками и запятыми.

Те, кто когда-то забыл моё горькое имя,

Больше меня никогда, никогда не зовут.

Думаешь, я незабвеньем тебя накажу;

Сходишь с ума от тоски и не знаешь того, что…

Просто, наверное, плохо работает почта;

Впрочем, возможно, что я

Ничего не пишу…

ВАЛЬПУРГИЕВА НОЧЬ

День Ведьм — еженедельная суббота.

По-над столом сквозь сигаретный дым

Плывёт твой голос, спрашивая что-то,

И я плыву куда-то вместе с ним.

Я поднимаюсь к потолку и выше -

В пустое небо с каплями росы,

Где голос твой уже почти не слышен

За громом послезавтрашней грозы.

Я — стрекоза, Большое Коромысло,

Я — тень в вечерней гаснущей траве,

Я — нетопырь, и путаются мысли

В гудящей от полёта голове.

Со дна реки просвечивают звёзды.

Я — голубой болотный огонёк...

Но — полночь; в раскалённый чёрный воздух

Уйдёт Суббота — дьявольский денёк.

И я воскресну женщиной обычной,

Не слышащей ночные голоса,

Не обратив внимания привычно

На то, что ты мне только что сказал.

* * *

Нет-нет, уговоры напрасные бросьте:

пойти не смогу ни в кино я, ни в гости.

Уж вы извините за тон непреклонный –

уйти не могу, так как жду почтальона.

Ну что ж, что почтовый отсутствует ящик –

я буду глядеть на дорогу почаще;

не надо смотреть на меня удивлённо,

сегодня всё утро я жду почтальона.

Он должен письмо принести мне сегодня,

а завтра, быть может, я буду свободна.

Да, нет у меня ни квартиры, ни дома –

пометят конверт как-нибудь по-другому.

Ну, что ж вы молчите? Скажите хоть слово.

Я жду почтальона - ну что здесь такого?

Подумаешь – я на людей не похожа!

Да-да, и читать не умею я тоже!

А я всё равно посижу у дорожки!

Как плохо быть всё же бездомною кошкой...

* * *

Здесь каждый дождь стекает в никуда,

и безрассудно с крыш слетают птицы –

чтоб улететь в чужие города

и в этот никогда не возвратиться.

Здесь пьяные художники во сне

холсты вставляют в рамы из-под окон:

зимой без красок, брошенных весне,

им снова будет страшно одиноко.

И одиноко крышам и дворам

без птиц и кошек, ангелов и нищих,

и вспоминает бешенство костра

угрюмое седое пепелище.

Не зажигай огня – напрасный труд.

Не сей – здесь всходов не дадут посевы.

И стыдно жить, и странно, что живут,

и хочется, чтоб все ушли на север,

чтоб летаргией заболел во сне

забытый уголок вселенской свалки,

чтоб падали дожди, слова и снег

на город мой - беспомощный и жалкий.

* * *

Нельзя нарисовать летящих птиц –

нельзя их крик перенести на ноты,

не существует формулы полёта

и нет для птиц Икаровых границ.

А мы стремимся в небо по весне,

но так как в этом нет реальной пользы,

то утверждаем, что рождённый ползатьИ

Но мы летали, помните, во сне?

* * *

Ты обожаешь свечи? Вот свеча,

и в комнате тепло и безопасно.

Ты слышишь: к нам в окошко постучал

промокший дождь – безглазый и безгласный?

Ты любишь воду – вот тебе вода.

Прозрачной рябью оплывают стёкла –

идёт из ниоткуда в никуда

бродяга-дождь по улицам поблёклым.

Давай с тобой пройдёмся под дождём,

давай хотя б на час дела забросим

и выйдем из, а может быть, войдём

в промозглый дом, где поселилась осень.

(На это стихотворение есть песня, музыка Владимира Чернигина, поёт Ирина Камянчук, можно послушать здесь: https://clck.ru/3Sufxb).

Елена Леонидовна Игнатова – поэт и бард, автор книги стихов «Яблоневый цвет», самый титулованный автор-исполнитель Каменска-Уральского. Дважды побеждала на Ильменском фестивале авторской песни и много раз на других. По первой профессии – архитектор, но об этом уже мало кто помнит. В этом веке Елена перебралась на жительство в Абакан, и теперь, к нашему сожалению, абаканская публика слышит её чаще, чем мы. Однако в родной Каменск-Уральский иногда приезжает, и всякий раз мы упрашиваем её выступить с сольным концертом. И всякий раз испытываем колоссальное удовольствие, ибо её концерт – это не просто набор песен и стихов, это вдумчивый разговор со зрителем, это, по сути, исповедь.

Елена Игнатова

ТРИ ЗА СТО

Как просто убежать, порой, от прозы,

И случай мне представился простой –

На рынке, по пути, купила розы

Так дёшево – всего лишь три за сто!

Несла цветы в прозрачном целлофане,

Была чудесна ноша и легка,

Их солнечные блики целовали

Погожего ноябрьского денька.

А лепестки, храня порядок строгий,

Бежали по спирали чередой...

В хрустальной вазе розы-недотроги

Скрестились черенками под водой.

Оранжевые, томные, тугие,

Бутоны не спешившие раскрыть,

Они таили лета ностальгию,

И цвета нераскрытые костры.

Домашнему теплу внимая чутко,

Рискнули розы лепестки раскрыть...

Как просто повстречать на свете чудо,

Укрытое от прозы до поры…

ПРИТЧА ОБ АПРЕЛЬСКОМ СНЕГЕ

           «…И преобразился перед ними:

            и просияло лице Его как солнце,

            одежды же Его сделались белыми как свет».

                            Евангелие от Матфея, гл. 17, ст. 2

Падал апрельский снег

(Странная глаз отрада) –

В грязный подол весне...

Глупому так и надо! –

Знал ведь, куда летел,

Знал ведь,

        а всё же падал,

Падал с небес и пел,

Пел и над миром плакал.

…Как обнимал он мир,

Как припадал он к лужам,

Как он лепил ампир,

Жаль, – никому не нужен!

Признан – погоды дурь –

Снега поступок смелый,

Только одна лазурь

Ахнуть над ним успела!

…Миру отдав поклон,

(Знал, что умрёт к обеду!)

Падал в надежде он

О чистоте поведать...

Может, из всех надежд

Падал одной лишь ради –

Вспомнить цвета одежд

На воскрешённом Брате...

УЕХАТЬ БЫ

Уехать бы, уехать бы туда,

Куда Макар телят своих послушных

Ни разу не гонял,

                                 и где вода

С утра до ночи бьет в ручье баклуши.

Где в мае препирательства грачей

Похожи на людские перебранки,

И где на завтрак маковой баранки

Вкуснее нет,

                      да чай – погорячей!

Где выпушка речного ивняка

По-прежнему наивна и невинна,

А колер у домов наверняка –

Коричневое с синим вполовину.

Где взгляду городского бытия

Едва ль найдутся скудные приметы –

Бетонный столб, да лентой колея,

Да двух путейцев желтые жилеты.

Где голову подставив ветерку

Забуду я про молодость и старость,

И лишь в лесу негромкое «Ку-ку!»

О том напомнит, сколько мне осталось.

Где так легко, о прошлом не скорбя

Все позабыть, упав в густые травы, –

Разлуку, боль, любовь,

Но Боже правый! –

            Где позабыть смогла бы я тебя!

* * *

Какое редкое блаженство

Узнать миров перемещенье,

Но я достигла совершенства

В искусстве перевоплощенья.

Вернув испуганной округе

Свои недавние печали,

Я возвращусь опять на круги

На те, что радостью венчали.

Вот так, дела забросив разом,

Взлечу над зимнею порошей,

Туда, где будет сонный разум

Игрою Божьей огорошен.

Открою горные отроги,

И вдруг замечу, пролетая,

Как отдохнуть на край дороги

Присядет истина святая.

ЭПОХА ВОЗРОЖДЕНИЯ

В эпоху куртуазных антраша,

В эпоху интернетного радения,

Признаюсь вам, что бедная душа

Тоскует по эпохе Возрождения

Где лики Рафаэлевых мадонн,

Где пламя Леонардова горения,

Где Провиденья щедрая ладонь

Дарила вдохновенье с озарением.

В ней меньше было, судя по всему,

Менял, ростовщиков и обывателей,

Но воздавали должное уму

Художников, поэтов и ваятелей…

…Мне скажут – все эпохи хороши,

В любой их них есть взлёты и падения,

Но что же так отрадна для души

Мечта о той эпохе Возрождения,

Где сила Микеланджевых сивилл…

А здесь у нас враньё да козырь аховый,

И сотню раз совравшее ТиВи

Пестрит от экстрасенсов и малаховых.

Но мне шепнёт мечта – «Не позабудь!» –

И верится в весенние видения,

Что выпадет и нам когда-нибудь

Российская эпоха Возрождения…

НАЗАД В БУДУЩЕЕ

Фрай в Футураме тысячу лет отмерил,

Будучи замороженным, будущее взял наскоком,

Я же в одной из воинствующих империй

В прошлое влипла с таким же, почти что, сроком.

Здравствуй, средневековье!

          Средневековье, здравствуй!

Я не скажу, что совсем ты мне не симпатично –

Сколько в нём было свиданий, признаний страстных,

Сколько в нём было падений и взлётов личных.

Но вот что забавно – там люди почти что те же,

Даже одеты по моде, как в 21 веке,

Так же спешат домой и сумки с едою держат,

Но приглядишься – конченные калеки.

Все (ну, почти что все) – заводные зомби,

Все (ну, почти что все) – с идиотским взглядом,

Словно сто лет отсидели гуртом на зоне,

Словно их всех напоили крысиным ядом.

Вот и хожу я, им подражать стараясь,

Ну, как заметят,

                что я из другого века –

Схватят и, оправданий не разбирая,

Разоблачат под пытками

                                   и с проверкой.

Мне бы сбежать от этого средневековья,

Прошлое забывая весною ранней,

Где оживают люди, не поголовье,

Где обитает радость, как в Футураме...

(Песни Елены Игнатовой в авторском исполнении можно послушать здесь: http://www.bard.ru/html_disk/disk3162.htm)

Наталия Владимировна Санникова – поэт и литературтрегер, член Союза писателей России, проживший в Каменске-Уральском до 2014 года, потом Наташа перебралась в Челябинск, но контакты с Каменском отнюдь не потеряны, она и по сей день состоит в жюри городского поэтического конкурса. А живя в Каменске-Уральском (мы это хорошо помним) работала на местном телевидении, редактором одной из газет, занималась предпринимательством… Важно: не перепутайте, есть ещё одна поэтесса Наталия Санникова из Башкортостана, это совершенно разные люди!

Наталия Санникова

*  *  *

Ему было года три с половиной.

Вечером соседка тетя Ирина

сказала маме: складывай вещи,

наши отступают — надо уезжать.

Потом он запомнил холодный город,

трудное в серёдке слово «голод»,

мамину истерику и пару затрещин

за то, что с перепугу начал кричать.

Потом было всё как у всех — у многих.

В доме появились двое безногих

солдат, один поселился с ними —

мама называла его Максим.

Весной у Алёнки вернулся папа.

Мама достала брюки из шкапа

и отдала их дяде Диме,

сказала: Андрей почти не носил.

В пятьдесят четвёртом мамы не стало.

Максим попрошайничал у вокзала.

Сосед дядя Дима спился и помер.

Красавица Алёна поступила во ВГИК.

А он с товарищами постарше

пошёл за дело куда подальше,

получил спецовку, паёк и номер

и от скуки впервые дорвался до книг.

Потом, после срока, поехал в город,

где он родился. В справочном скоро

сказали адрес: с женой и дочкой

вернулся хозяин в сорок шестом.

Весь день он ходил по двору, не зная,

зайти ли к отцу. Снег почти растаял,

но к вечеру приморозило. Ночью

напился водки и уснул под мостом.

* * *

Я напишу об этом после, когда отпустит и остынет,

когда откружится, как ветер, когда отвоет, как метель,

когда нас будет только двое в белёсой солнечной пустыне,

и просто, как жена любая, я постелю тебе постель.

Когда, обмануты покоем, мы будем чай гонять на кухне,

и много сделать будет можно, и ничего сказать нельзя.

Когда влекущая друг к другу стена загадочная рухнет

и, не успевшие предать нас, на ужин явятся друзья.

Я напишу и затоскую о том, что сбыться собиралось,

что нам казалось неизбежным, но почему-то обошлось,

когда забудется страданье и даже поздняя усталость.

А впрочем, спать мы ляжем вместе. Проснёмся, может быть, поврозь.

* * *

Из темной музыки, из раны,

сквозь разноцветное стекло

возникнет мальчик безымянный

и — точно время истекло.

Раскрытый на пустой странице,

мерцает серебром экран.

Тебе не спится? — Мне не спится.

А как же звать тебя? — Иван.

Зачем ты дышишь здесь, у входа

в мое пустое, в мой покой?..

И звезды сходят с небосвода

и в ряд висят над головой.

И темной музыкой, как кровью,

мир наливается, звеня.

Ты хочешь пить? — Твое здоровье.

Так за тебя? — И за меня.

За день, который не был долог,

за год, которому хана,

за тех, кто в море, тех, кто молод,

и за иные времена.

Не уходи, еще останься,

договори, договори…

Сгорают буквы в черном танце,

а ты на клавиши смотри,

но не играй, а будь собою,

пока в окне не рассветет,

покуда звезды пахнут кровью.

И мальчик скажет: все пройдет.

*  *  *

повторяю за теми кого люблю

затворяю окна когда мне страшно

у меня хранится твоя рубашка

я раз в год стираю её бедняжку

и совсем когда-нибудь погублю

у неё есть дырка на рукаве

расползётся нейлон как сухая кожа

ты со мной давай так сказать построже

ну чего ж тебе надо чего чего же

у меня всё спуталось в голове

я живу ну чего же ещё живу

каждый год рубашку твою стираю

нажимаю backspace и слова стираю

но как ты внезапно не умираю

и от страха и слабости не реву

ну а если реву то ничья вина

не волнуйся меня защищать не надо

никого нет рядом тебя нет рядом

вот рубашка покамест ещё нужна

*  *  *

Так долго говорили о любви,

что целый год не помнили о смерти.

Под Рождество случайный визави,

как пауза в предпраздничном концерте,

когда уже почти сошла с ума

от музыки, прекрасной без причины,

вдруг стихло, — и ко мне пришла

зима с улыбкой незнакомого мужчины.

И алый жар моих вчерашних снов

поднялся до предсмертного озноба,

до хруста потрясения основ —

и в ужасе мы отвернулись оба.

Чего он испугался? Не меня

и не себя — того, что много выше.

Он тоже жил, по-своему любя,

и музыку какую-нибудь слышал

. . . . . . . . . . . . . . 

Никто не знает, из каких обид

любовный сор пробьётся в наши щели.

Но если с вами кто-то говорит,

молитесь, чтоб вы оба уцелели.

*  *  *

Он катался на цепочной карусели,

а она смотрела вверх из-под руки.

Морок детства. Беспричинное веселье.

Так упасть, чтоб захрустели позвонки,

и опять вскочить, как не бывало,

как не будет никогда потом.

Прятаться от страха в одеяло,

думать, что весь мир — твой скудный дом,

бить портфелем школьницу, с которой

танцевать потом последний вальс,

доверять советским режиссёрам

и напиться на спор в первый раз.

Горькое похмелье после детства

называют юностью. Неважно,

что дышать труднее, что согреться

ни на чьих руках нельзя, что страшно

не ночами дома — днём повсюду.

Что тошнит от каруселей и таблеток,

потому что молодость — не чудо,

наказанье для послушных деток.

Молодость проходит, к счастью. Ближе

очертанья нового лица.

Мама, я тебя совсем не вижу!

Ни себя, ни маму, ни отца…

Татьяна Александровна Барышникова, из педагогов. Поэт в Каменске-Уральском почти народный: пожалуй, никто другой столько не выступает перед публикой и не имеет такого успеха, как Татьяна. Барышникова – лауреат и дипломант различных поэтических конкурсов и сама охотно принимает участие в жюри некоторых из них.

Татьяна Барышникова

* * *

Мне сегодня приснилась

лунным светом дорожка,

на дорожку ложилась

наша серая кошка,

ветер трогал рябину,

целовал её будто,

грела мама мне спину

одеялом лоскутным.

Те же запахи, звуки,

как из детства, живые,

гномы, лешие, буки,

ведьмы и домовые.

Где-то в городе каменном

это всё растворится,

только здесь, в доме мамином,

снова детство мне снится:

сад, окошко да лавочка

манят нас, как магнит.

Здесь моя мама-мамочка

память детства хранит.

* * *

В эту стылую осень

снег то сыплет, то тает,

кто о милости просит,

кто в тепло улетает,

вестью-стоном синица

над балконною дверью…

пусть со мной не случится

привыканья к потерям.

В звуках слов, где-то между

боль слезами исходит,

пусть затеплит надежду

свет лампады Господней,

пусть вернутся обратно

перелётные птицы

и огонь благодатный

на Земле возгорится.

* * *

Время сгорать,

а из пепла родиться не всем суждено.

Ни зажечь без огня,

ни согреть без него никого невозможно.

Опрокинулось небо,

и углями звёзды упали на дно,

уходящее грифелем чёрным итожа.

Я иду по осеннему лесу

и в листья вминаю следы,

а в природе, смирясь

с неизбежностью зимней разлуки

изменяются образы:

запахи, краски и звуки,

обрываются с веток

последние лета плоды.

Здесь лишь дятел

делами привычными занят:

он старательно новости

жителям леса морзянит,

да в саду

над давно опустевшей скворешней

тишина белым реквиемом

по недавно ушедшим.

Как часто сюда

от своих неурядиц сбегая,

каждый раз эту жизнь, эту боль

для себя выбираю.

Только бойкий родник

из-под камня журчит терпеливо:

Все живы! Мы живы!

И всё же мы живы!

ЗИМНИЙ ПАРК

В зимнем парке безлюдно и холодно,

По сугробам – птичьи следы,

Будто в городе, заколдованном

Ожиданием близкой беды.

Здесь вороны истошно каркают,

Аномальное лето суля,

И дрожат вдоль дорожек парковых

Припаркованные тополя.

Разбросала зима-морока

Кровью ягодной киноварь,

И в зрачках замороженных окон

Отразиться робеет фонарь.

Старый парк, колдовства заложник,

Ждёт, когда на подтаявший наст

Брызнет краской весна-художник

И спасёт, расколдует нас.

Вера Николаевна Кузьмина – феномен в каменской поэзии. Если в талант Тани Фёдоровой в своё время не поверили из-за её молодости, то в существовании Кузьминой многие усомнились из-за её зрелости. Судите сами: у каждого творческого человека бывает период роста – а тут что? Никто никогда о ней не слышал – и вот нате вам: из ниоткуда возникает поэтесса средних лет с добротными, мастерски написанными стихами. Причём сознательно игнорирует местную «богему», свои сочинения публикует на «стихире» под ником Веник Каменский, а потом, уже под собственной фамилией, попадает в толстые литературные журналы. Первое время ходили упорные слухи, что это чья-то литературная мистификация, что под её личиной скрывается некий маститый поэт… К счастью, теперь так уже никто не думает, все убедились, что человек реальный, работает в местной поликлинике, можно даже на приём талончик взять. Но как поэт – Вера всё-таки интереснее!

Вера Кузьмина

СТОРОЖИХА НА БРОДУ

Зимней ночью холодно и тихо, пёс из будки смотрит на звезду...

На крыльцо выходит сторожиха дровяного склада на Броду.

Пахнет снегом, деревом, мышами – «Развелось мыша да хомяка!» –

Толстая, усталая, большая, XXL – размер пуховика.

Загулял мужик-то, сука в ботах, за него на складе поживи...

Мир такой – большие для работы, маленькие, значит, для любви.

Мир такой – ночной, морозный, мутный, только звёзды радуют, горя...

А в Расее верят не кому-то, а в кого-то... в Бога и царя.

Только далеко-далёко царь-то, Бог поближе – столько нынче звёзд...

Вон скрипят по небу Божьи нарты, кучером у Бога – Дед Мороз,

Новый год уж скоро...Крысы, что ли... «Развелось мыша да хомяка!»

Синим ветром и морозным полем пахнет от её пуховика,

И Господь глядит светло и строго: «Что, идёшь?» - «Иду уже, иду...»

Два шага всего до санок Бога от крылечка склада на Броду.

«Ну, проси. Чего ты хочешь, Валя? Ибицу? Айфон или айпад?»

«Господи, чтоб доски не украли».

«Всё?»

«Ага».

«Ну что ж, иди назад».

Звёзды – Богом ставленые свечки – льют на снег лимонный слабый свет.

Сторожиха Валя на крылечке крестит Божьи саночки вослед:

Скрылись за звездою цвета меди, вынырнули около Луны...

«Ладно, Он ещё, поди, приедет.

Попрошу, чтоб не было войны».

БАБЬЕ ЛЕТО

А мужья-то объелись, как водится, груш –

Нет, не Евиных яблок.

Даже лето на Родине – слышишь, Петруш, –

Не мужичье, а бабье.

Ох ты, Родина – край петушков-леденцов,

Что не певши – отпели,

Да могил сыновей, и мужей, и отцов,

Да еще – колыбелей,

Да еще – долголапых несушек-курей,

Да цыплят-недоростков,

Да окошек в ночи, да больших тополей,

Да указов кремлёвских,

Да пшеничных полей, где великая сушь,

Да китайских халатов...

Знаешь, Родина – это заразно, Петруш,

А прививка – зажратость.

Это край, где водяра идет, как вода,

Где дворцы и сараи.

Знаешь, Родина – это смертельно...ну да,

За неё – умирают.

Вот такая у нас – золотая, не медь -

Добровольная подать.

А еще – и Отчизна, и Родина, Петь, –

Штуки женского рода,

Даже лето на Родине – бабье, ага:

Сгусток счастья и боли.

Скоро будут – сугробы, метели, снега...

Поцелуемся, что ли...

ПЕСЕНКИ

Крепкой ниточкой прошлое тянется –

Не читая мораль, не виня,

Как любили старухи и пьяницы

Золотую оторву – меня!

Привечали, и звали, и таяли:

«Спой, Веруся, люли-разлюли!»

Так любили, наверно, Цветаеву –

И не перед, а после петли.

Заводила – по-детски отчаянно,

Не прося леденца и рубля:

«Вы над морем не вейтеся, чаечки»,

Да еще «Тополя, тополя».

Нет поэтов у руския песенок,

Значит, общие... схожи со мной.

Пела я человеческой плесени –

Земляной, васильковой, ржаной.

Плоть от плоти... как хлопали – глянется!

В нашей умной стране дураков

Чай и водка, старухи и пьяницы -

Ныне, присно, во веки веков.

Я – не вечная... пела – Верусею,

Стала – Верочкой... что ж, не реви.

Ведь любили пьянчуги с бабусями –

И какой еще надо любви?

ПРО СОБАК

В переулке Радистов ко мне

Кобелек привязался кудлатый –

Двортерьеры сейчас не в цене,

Как молитвы, стихи и заплаты.

Шарик, мне до Исетской пилить...

Все пройдет, как и эта дорога –

Стану бабой, что моют полы

У любимого Господа Бога.

Не промыто вон там, на краю,

Перемою два облака снова...

Разрешат ли в медовом раю

На груди засыпать мужиковой?

Щас сосиски – такая фигня...

На-ка, слопай... исчезла не слабо.

Шибко бабы не любят меня,

А особо замужние бабы.

Им назло – я еще поживу.

Нам, таким - сколь ни любите, мало,

Потому и уходим в траву,

В петлю, ветер, Исеть и подвалы.

На сухарик... такие дела!

И вторую сосисочку на-ка...

...так любить, будто я умерла,

Смогут только Господь – и собака...

ДОНЮШКО-ДОНЮ

Донюшко-доню, Параску вбили,

Вот и ее сарафанчик синий...

Ладно, уехать успел Василий,

Все поспокойней, кажись, в Хатыни.

Чуешь, командуют: «Юде, топай!»

Пан офицер молодой, да ранний.

Донюшко-доню, сосед наш Степа,

Что молоко куповал – в охране.

Степушка, нет на тебе погонов,

Только повязка, она не в счет ведь.

Степушка, нас-то куда погонят?

Что ты казав – отбивать чечетку?

Чуешь, мой свекор женат на русской –

Степа, какие же мы евреи?

Вот – от Явдохи остались буски,

Жинка износит на белой шее.

Ленту возьми – как подвяжет косы,

Скажет любой: хороша хозяйка...

Степушка, что ты казав? ...по носу,

Не по родне узнаются Хайки...

Донюшко-доню, там кто? Солдаты?

– Мамо, гляди, как шагают ловко!

Мамо, у дядей зачем лопаты?

 ...Мамо, а можно не быть жидовкой?

БУДЬ ПОМЕНЬШЕ

Ты с безверием живи или с верою,

Хоть апостолом, хоть мытарем будь –

Метит молния высокое дерево,

Неизменна эта страшная суть.

У прабабки были дети не буками,

Но Степанушко – что мак у реки:

«За родню всю перешло да состукало», –

Вечерами бабы жгли языки.

«Знать, не Гришкин... от цыгана проезжего».

«От учителя – гостил у попа».

«И лицом-то чистый, умный да вежливый –

Ох, не наша вороняцка крупа».

«Слышь-ко, Анне за сынка не печалиться –

Переделал все по дому дела».

...в сорок первом похоронна с печатями

За старинную божницу легла.

Плачь, прабабка, над бумажечкой серою,

Да кровинушку назад не вернешь...

Метит молния высокое дерево –

Или Богу надо тех, кто хорош?

Метит молния высокое – нате вам,

Бог не фраер – забирает шутя.

Не поэтому ли хочется матери,

Чтобы вечно было малым дитя?

Метит молния не курицу – сокола,

Поджигает не болота – леса.

Выбирают дуры-бабы высокого,

Чтоб гляделками не в грязь – в небеса,

После платят – крепко молния жалится,

Топай, дура, в одиночку домой...

...если сможешь, будь поменьше, пожалуйста,

Мой серебряный, высокий, прямой...

ЛЕТЕТЬ

На осевших сосновых воротах

Досыхает рыбацкая сеть.

Мне охрипшей прокуренной нотой

Над провинцией тихой лететь.

Здесь ответы – лишь «по фиг» и «на фиг»,

Здесь, старушечью келью храня,

С черно-белых простых фотографий

Перемершая смотрит родня,

Здесь в одном магазине – селедка,

Мыло, ситец, святые дары,

А в сарае целует залетка

Внучку-дуру – бестужи шары.

Половина из нас – по залету

Заполняет родную страну...

Мне – охрипшей прокуренной нотой

По верхам – по векам – в глубину –

В ласку теплой чужой рукавицы,

В стариковский потертый вельвет...

Дотянуть. Долететь. Раствориться.

Смерти нет. Понимаете? Нет.

…И опять в финале хочется повторить: это лишь небольшой срез…

В этом году Каменску-Уральскому исполняется 325 лет.

Какие наши годы – напишем ещё!

Публикацию подготовили

Дмитрий Кочетков, Сергей Симонов»