Елена, Спасибо. Вы правы, что инверсия при написании стихов допустима, но она иногда бывает стилистически не оправдана. Александр в рецензии повторил практически то, что на занятиях в лит.клубе, который посещала в своё время, я слышала, когда приходили к нам поэты- члены Союза писателей России и учили нас, как писать стихи на разборе наших же творений.
Благодарю за рецензию, Александр. Всё разложили по полочкам. Соглашусь с вами, что инверсии — это не есть хорошо, но… стихотворение — не проза, где с лёгкостью можно переставлять слова, фразы и целые отрывки, что не меняет смысла. иногда «причёсывание» стихотворения лишает его той привлекательности, живости, динамизма и пр., которые присутствовали в первом варианте. Но Рецензию Вы написали отменно! Спасибо.
Прочла фразу. Попыталась представить какой рассказ можно написать по ней. Ведь в задании Практикума чётко сказано, что шестисловник должен быть не фразой-констатацией, фразой-утверждением, фразой-афоризмом, а должет нести в себе сжатый смысл произведения. Пока не получилось Может быть, автор фразы в нескольких словах опишет, что за сжатый смысл несёт в себе эта фраза.
Елена, Спасибо за интересную статью. Со стихами Поэта впервые познакомилась в студенческие годы. Тогда было иное восприятие. В зрелые годы стихи Пастернака производили уже иное впечатление.
Любимая,— жуть! Когда любит поэт, Влюбляется бог неприкаянный. И хаос опять выползает на свет, Как во времена ископаемых.
Глаза ему тонны туманов слезят. Он застлан. Он кажется мамонтом. Он вышел из моды. Он знает — нельзя: Прошли времена и — безграмотно.
Он видит, как свадьбы справляют вокруг. Как спаивают, просыпаются. Как общелягушечью эту икру Зовут, обрядив ее,— паюсной.
Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто, Умеют обнять табакеркою. И мстят ему, может быть, только за то, Что там, где кривят и коверкают,
Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт И трутнями трутся и ползают, Он вашу сестру, как вакханку с амфор, Подымет с земли и использует.
И таянье Андов вольет в поцелуй, И утро в степи, под владычеством Пылящихся звезд, когда ночь по селу Белеющим блеяньем тычется.
И всем, чем дышалось оврагам века, Всей тьмой ботанической ризницы Пахнёт по тифозной тоске тюфяка, И хаосом зарослей брызнется.
Любимая,— жуть! Когда любит поэт, Влюбляется бог неприкаянный. И хаос опять выползает на свет, Как во времена ископаемых.
Глаза ему тонны туманов слезят. Он застлан. Он кажется мамонтом. Он вышел из моды. Он знает — нельзя: Прошли времена и — безграмотно.
Он видит, как свадьбы справляют вокруг. Как спаивают, просыпаются. Как общелягушечью эту икру Зовут, обрядив ее,— паюсной.
Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто, Умеют обнять табакеркою. И мстят ему, может быть, только за то, Что там, где кривят и коверкают,
Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт И трутнями трутся и ползают, Он вашу сестру, как вакханку с амфор, Подымет с земли и использует.
И таянье Андов вольет в поцелуй, И утро в степи, под владычеством Пылящихся звезд, когда ночь по селу Белеющим блеяньем тычется.
И всем, чем дышалось оврагам века, Всей тьмой ботанической ризницы Пахнёт по тифозной тоске тюфяка, И хаосом зарослей брызнется.