Сто тысяч вышивок
Сто тысяч вышивок
В июне 1767 года императрица Екатерина II по пути из Ульяновска посетила Чувашскую Республику, осмотрев столицу- г. Чебоксары и одну из соседних деревень в сопровождении свиты во главе с князем Владимиром Орловым
1.
К вечеру распогодилось. Последние обрывки сиренево-сизых туч медленно растворились в бархатном небе, словно соль в кадушке с огурцами, и великолепная луна белым сияющим лебедем взлетела над Юманкасами, высвечивая каждую тропинку на околице деревни и каждую тесовую крышу. Почти сразу же заиграла гармошка — в начале июня самое время ходить в хоровод, думать о предстоящих осенних свадьбах и молиться дубу Киреметю о хорошем женихе.
С пригорка под раскидистым вязом деревня была видна как на ладони. На широком сухом пне, обнявшись, сидели двое.
— А славный у нас вышел сговор, да, савни, любимая? — улыбаясь, спросил юноша. — Каччасем, парни наши, все сказали — вот, видно, женятся по любви.
— И не говори, — счастливым голосом вторила ему девушка.
— Скоро будет у нас свой дом, савни. созовём на новоселье все Юманкасы.
— Прямо-таки всю деревню? — всплеснула руками девушка. — Это ж сколько скатертей надо вышить!
— Насчёт вышивки твоей я не сомневаюсь — ты на селе первая мастерица. А вот где такой котёл достать, чтоб хватило на всех?
— Так кум наш, староста Ягур поможет, — уверенно заявила его собеседница. — У него котёл хранится, в котором под Очаковом яшку варили.
— Так, верно, твоя мать захочет его посажённым отцом нашим сделать на свадьбе? — насторожился юноша.
— Известное дело, захочет, — кивнула девушка. — А твоя кого предложит?
— Знаешь, Эмине, - печально заговорил молодой человек, — мать будет гадать, на кого укажет ей Киреметь. С такой просвещённой царицей сами себе не можем гостей на свадьбу выбрать. Смех, да и только!
Девушка посмотрела на возлюбленного с нежностью и лёгкой укоризной, но всё же предпочла сменить тему разговора.
— А знаешь, вырассем, русские, удивляются, зачем нам при живых родителях ещё и посажённые. Вот смешные, да?
— Здесь я с тобой согласен, — закивал Метри. — Чем больше семья, тем лучше. Так что ты тоже имей в виду…
Смех юных влюблённых потонул в зычном голосе пожарного колокола.
— Что это такое? — Эмине прижала руки к сердцу, которое норовило выпрыгнуть из груди с каждым новым ударом.
— Не волнуйся, савни, — рассудительно успокоил юноша любимую. — Сейчас все дома ещё сырые, откуда быть пожару?
Но рокот колокола не только не утихал, но и становился всё сильнее, звук взлетал всё выше и выше, взбирался на пригорок, где сидела пара.
— Не дают после помолвки отдохнуть спокойно, — проворчал Метри, но всё же взял невесту за руку, и они легко сбежали с пригорка, торопясь по улице, которая с каждым мгновением полнилась встревоженными людьми. По мере продвижения стали слышны отдельные слова и фразы, мелькавшие в гуле колокола, как мотыльки в свете лампы:
— Эй, родные, тавансем!.. Ман Кедерне едет! Большая Екатерина!
Ещё через несколько мгновений Эмине и Метри остановились у пожарного колокола, в котором отчаянно бился односельчанин Васьлей, не жалея ни рук, ни ушей, ни своих, ни чужих. Вперёд вышел высокий усатый староста Ягур — с силой он вырвал из рук звонаря медный колокольный язык и уставился на него, вращая глазами.
— Ты что, арсюри, леший, тут вытворяешь? — выговорил он с недовольством.- Расскажи толком, что случилось.
— Ой, тавансем, слушайте! Строили мы в Палане запруду, а тут ливень — сюмар несусветный, и в мае таких гроз не бывало. И размыло нам запруду, а паланские плачут, причитают, говорят, значит — царица Кедерне плывет на большой лодке, мол, из Чембера — Симбирска, хочет чувашскую деревню поглядеть. Так вот, повезут её теперь не в Палан, а к нам, тавансем!
Испуганный ропот пролетел над головами собравшихся.
— Что же нам делать, староста? — посыпались вопросы на седую голову Ягура. — Как встречать императрицу?
— Тихо! — Ягур поднял руку, и все замолчали. — Бабы, всем ставить опару! Богов спрятать в сундуки, иконы — расставить по углам. С богом, тавансем!
2.
Где-то высоко в небе своими широкими крыльями жаворонок развязал крепкий узел ночи, и бескрайняя косынка ночного неба постепенно спадала на плечи окрестных холмов, редела, светлела и вовсе растаяла в лучах надвигавшегося светила.
Дом Урдемея — отца Метри, стоял на тихом берегу, в стороне от суеты, но и здесь с утра хлопали двери, грохали вёдра и стоял дурманящий запах теста, обещавшего вскоре стать знатным пирогом. Хозяин собирался на рыбалку, а Надали, его жена, собирала на стол и светила как факел во мраке ночи.
— Ну что за везение детям на помолвку, старый! И дождь, и тут ещё царица едет. Хорошее предзнаменование.
— Ты, старуха, карчак, все двадцать лет своё трындишь, — проворчался хозяин дома. - Как ни гадай, жить-то детям своей головой, не достанет ума да терпения — никакие приметы твои не помогут.
В дверь постучали, и хозяин бодро вскочил, радуясь, что можно будет оставить этот давно уже надоевший разговор. Надали, поглощённая работой, и не оглянулась, но, услышав голос старосты, тут же вскочила и выбежала в сени вслед за мужем.
Ягур, глядя исподлобья, отряхивал свой и так чистый кафтан и долго мялся на пороге.
— Хозяева, дело есть. В общем, тавансем, нужна нам изба для императорского угощения, — выпалил Ягур и выдохнул от облегчения. — Красивая, новая. А у вас как раз такая имеется.
— Да ты что, старый, — от возмущения Надали перепутала, с кем говорит — то ли со старостой, то ли с мужем. - Вы как хотите, а я не позволю идти против порядков! Срам это, намас, вперёд молодожёнов заграничную вертихвостку пускать! Хоть велеретер, убейте, а не подойдёт она к избе! Подожгу!
Урдемей побагровел и хлопнул супругу по шее.
— За что мне бог- тура такое наказание послал! - Урдемей потрясал кулаком, а другая рука его нащупывала у стены новый крепкий ухват. — Ещё хоть слово скажешь — и я успею до обеда стать вдовцом! Живо ставь пирог и беги прибери в новой избе.
Ягур торопливо шёл по деревне, потирая руки. Около дома Эмине он остановился в нерешительности, почёсывая голову. С матерью Эмине, Праски, они были кумовья, так что старосту в доме ждали не просто почёт и уважение, но крепкие объятия и славный эрех — домашнее вино. Эмине сидела за прялкой, ласково улыбаясь.
— Ты пей, пей, куманёк, и закусывай, — вдова не жалела для старосты самых лучших кусков. — Для дорогого гостя не жалко.
— Вот и я думаю так же, Праски, — подхватил Ягур нужную ему тему. — Никак, знаешь, что императрицу повезут через нашу деревню?
— Как не знать? — усмехнулась женщина. — Васьлея вчера, небось, в Палане было слышно.
— Праски, а ведь могли бы и руку царице поцеловать, — заявил староста с улыбкой. - Дочка твоя ведь шить мастерица, к ней и из города с заказами хаживали.
— И что же? — косо поглядывала на кума Праски. - Что она сшить-то успеет, до обеда?
— Верно, — кивнул староста. — Не успеет. Но ведь у вас и так есть — вон, полны сундуки.
— Да ты ума ли рехнулся, старый? — возмутилась Праски. — Это ж девкино приданое. Она с восьми лет вышивала, всё о женихе гадала, а нашла — так и мимо? Или ты Надали не знаешь?
— В общем, ты, кума, как хочешь, а я вышивки забираю! — гремел Ягур. — Полюбовались и хватит. Жалко ей на подарок Кедерне.
- Хоть в глаза девке- то посмотри, бесстыдник.
Оба посмотрели в угол, где сидела Эмине, и с удивлением обнаружили, что её там нет. Скрипнула дверь светёлки, и в комнату вошла Эмине. Она была бледна, как полотно, а через её руку были перекинуты вышивки, аккуратно, одна к одной, и свободной рукой она гладила их вдоль, как детей по головам.
— Вот, Ягур ашше, отец, возьми мою работу. Ради всей деревни можно и отдать.
— Ай да дочка у меня, ай да умница! — захлопал в ладоши Ягур, не веря такому повороту событий. Пойду я, хозяюшки, недосуг мне, вот как раз сундук поищу, — с этими словами староста торопливо взял из рук Эмине вышивки и выскочил за порог.
3.
Золочёная карета, запряженная четвёркой великолепных гнедых лошадей, медленно развернулась у часовенки и остановилась, и казалось, что вместе с ней остановилось солнце, время и сама жизнь. Затем один из всадников из сопровождавшего карету кортежа спешился и открыл дверцу, из -за которой мгновенно показалась тонкая ножка в украшенной драгоценными каменьями туфельке.
— Ах, liebe, дорогой, Владимир Григорьевич! — раздался игривый звонкий голосок. — Вы всегда первый приходить мне на выручка.
Из кареты вышла невысокая, но очень представительная молодая женщина с уложенными наверх каштановыми волосами и бойким взглядом.
— Ну вот, госпожа, это и есть чувашская деревенька, — смущённо пробормотал её собеседник. - Давайте взглянем и поедем скорее опять в Чебоксары, игумен обещал нам отличный обед и богословскую беседу.
Тут спутник Екатерины обернулся и опешил, только сейчас обнаружив толпу народа в вышитых нарядах, смиренно застывшую поодаль.
— О, кажется, моя госпожа, любовь к вам намного превышает все мыслимые ожидания, — растерянно произнёс мужчина. — позвольте, я выясню, знают ли они русский язык.
Мужчина приблизился к деревенским жителям и с недоверием и надеждой заглянул в лицо старосты.
— Вас что же, предупредили? А нет ли у вас чего съестного ?
— В избе стол стоит. Всякого полно, добрый человек.
— Моя госпожа, эти добрые люди приглашают вас в гости, — повернувшись к Екатерине, доложил князь с улыбкой. — Не откажете им в милости?
— Как могу я, императрица, отказать своему народу? — с этими словами императрица отломила от каравая небольшой кусок, окунула его в соль и попробовала, с удовольствием наблюдая, как по рядам деревенских жителей прокатывается волна восторга.
Надали, сидя в углу, с тоской наблюдала, как их новая изба полнится людьми. Императрица сказала, что хочет разделить трапезу со своим народом, и внутрь внесли ещё несколько столов, поставив их один к одному, наподобие свадебного пира.
— Ты скажи-ка мне, староста, что это такое на столе стоять? — царица усадила Ягура рядом с собой. — Что едим, чем запиваем?
— Ну как, матушка, - послушно отвечал Ягур. — Вот суп, яшка, шарттан, колбаса, хозяюшки напекли вам сюхи, лепёшек, а в кадке — эрех и сара.
— Хорошо, очень хорошо, — нахваливала Екатерина, угощаясь. — А тартуфоль ещё не привезли к вам? Овощ итальянский.
Ягур подал знак, и в комнату внесли красивый резной деревянный сундук.
— Может, нет у нас итальянских овощей, но удивить вас попробуем, — поправил усы староста. - Наша земля, говорят — щер пин тере, земля ста тысяч вышивок. Примите, госпожа, на память о чувашском крае эти вышивки, нет- нет, да поглядите и нас вспомните.
Императрица любопытно потянулась, открыла сундук и ахнула. Вспыхнул перед ней алый петух, и увидела она зарево факелов на площади, пожар своего сердца и горящие глаза гвардейцев, когда пришли они и принесли ей присягу на верность.
— Zehr gut… Как красиво… - Шептала императрица, гладя вышивку своими изящными пальцами. — кто это сделал?
Староста встал, взял за руку Эмине и вывел её вперёд.
— Вот дочь моя названная, Эмине, — с гордостью представил он девушку. — это её работа. Замуж она выходит, вот, счастлива, что вы её благословите.
— Конечно, благословить! — всплеснула руками императрица. — дитя, подойди, дай мне поглядеть на тебя! Живите с мужем счастливо. Пусть слава о твоей работе по всей земле идёт, по этой земле ста тысяч вышивок!
Эмине поклонилась и покраснела, как утренняя заря.
— Ну, братцы, порадовать вы меня, - Екатерина приложила руку к груди и поклонилась. — Встретить хлебом — солью, за стол посадить, дорогой подарок подарить. А эти вышивки в этот же год надену на маскарад, и будут все в народных костюмах, да, Владимир?
Проводив императрицу в добрый путь, Эмине вернулась в избу, где женщины убирали со стола, и во дворе на огне грели воду для мытья посуды. Тревожно вглядываясь в лица, она искала Надали. Та вышла из дома с куском домоваренного мыла и направилась к группе женщин, стиравших скатерти в большом тазу.
— Что же вы, мама, даже на меня не посмотрите? — дрожащим голосом произнесла Эмине. — Благословите и вы теперь на свадьбу. У меня перстень царицы есть, лучше всякого приданого.
— Нет, не положено, так, девочка, — покачала головой Надали. — Приданое самодельное должно быть, а не дарёное.
Ягур не выдержал, выдохнул и подскочил к женщинам. Лицо его было багрово.
— Ах, чтоб ты лопнула, Надали! Девка всю деревню выручила, неужто такая невестка не нужна тебе?
Вместо ответа Надали со всей силы бросила оземь щипцы для стирки, и, широко шагая, пошла прочь. Эмине, отвернувшись, закрыла лицо руками и зарыдала.
4.
Едва рассвело, Ягур вышел из избы с выражением твёрдой решимости на лице и направился в конюшню. Выехав за ворота, Ягур затянул негромкую песню, знакомую с детства, но давно не петую:
— Люди добрые, сельчане,
Выходите на ниме!
В дом Праски беда стучится,
Помогите Эмине!
По ходу движения он менял слова и детали, но мелодия оставалась неизменной и отзывалась в каждом сердце, заставляя прохожих оборачиваться и переспрашивать друг друга.
— Ниме? Что за Ниме? Погорел кто?
В былые годы, когда призрак смерти вставал за плечами и расправлял свои чёрные крыла, всем миром поднималась община и подавала руку несчастному — кому дом ладили, кому рожь сеяли. Там где один человек беспомощен, ниме сильно, и не одну жизнь оно вытянуло из глубокого колодца беды.
Телега миновала часовенку и двинулась в нижнюю часть деревни, в анаткас. Люди выбегали из домов и переглядывались в тревоге, косо поглядывали на старосту.
— С кем беда, Ягур? Помер что ли кто? Вроде ни пожара, ни наводнения.
— Так со всеми беда, тавансем — отвечал Ягур, придержав лошадь. — постигло нас стихийное бедствие — приехала к нам царица. И не пожалела Эмине для нас своего приданого, а теперь Надали не хочет видеть её невестой своего сына.
— А что делать -то надо?
— Как что? Вышивать. Что забрали, то и возвращать будем.
— Вот те раз. Впервые видим такое ниме! Нет бы построить чего, урожай собрать...
На это у Ягура был готов изящный ответ.
— Вон, Энтри о прошлом годе спьяну с трубкой в сарае уснул, дом спалил — вот славное было ниме, по всем правилам!
Понемногу телега заполнилась и повернула к дому Праски. Ягур, заварив кашу, смело готовился её расхлебывать, как делал уже не раз.
Перед воротами он долго собирался с духом, но тут в дверях появилась Праски.
— Что ты тут устроил, вата тунката, старый пень? Мало тебе нашего горя?
— Приданое приехали шить. Впусти нас. — только и нашёлся сказать староста.
— Машкаллан манран, Ягур? Смеешься? — Праски с недоверием оглядела прибывших. Что вы успеете до свадьбы?
— Да хоть что, — тряхнул усами Ягур. — хоть сто тысяч вышивок. Пусть знают, что не кидается наш народ пустыми словами.
Праски подняла глаза к небу, и в них отразилась лёгкая кудель облаков на прялках еловых ветвей, там, в вышине, куда пробиралось солнце, как проворная золотая рука, что тянется свить их в тонкие нитки серебряных дождей. Женщина улыбнулась и исчезла из вида, а через мгновение по металлическим скобам заскользил засов, и ворота широко распахнулись, как расходятся две нити, чтобы образовать прочный узел, которым завершится ряд и начнётся новый.
