Пока поет курай.
С уважением к памяти подвига татарского поэта Мусы Джалиля в год его 120-летия со дня его рождения.
Пока поет курай
Камера похожа на сжатый кулак. Под сгорбленным, вечно простывшим потолком, пулевым отверстием едва светится крошечное окно.
На деревяных нарах лежит человек. Он — в каменном мешке, который укрывает от него целый мир — цветущий, дразнящий ароматом свежеиспечённого хлеба и прогулочными дорожками.
Тело узника безжалостно изломано пытками и побоями. Больно двигать рукой, плечом, вставать. Больно. Больно.
А вокруг — мертвый камень. Человек зябко поежился и подумал, что такие стены не могли быть построены человеческими руками, которые, приходя домой после работы, обнимают жену и детей. Не иначе как тюрьму возвели сказочные злые дэвы, не ведающие сострадания.
Стены служат орудием, послушным воле хозяев — хозяев, чья речь напоминает лай злобной собаки, чья работа — мучить и казнить. Стены жадно впитывали крики боли, стоны избитых и хрипы умирающих людей. Стены — каменный хищник, питающийся жертвами, которых ему приносили люди со свастикой на одежде.
Измученный человек на короткое время погружается в полузабытье. Откуда-то, не иначе как из самого бережно укрываемого уголка памяти, доносится звук курая. И губы, потрескавшиеся, с запекшейся кровью, трогает почти детская улыбка.
Звук курая свободен и безудержен, как весенний бег табуна диких лошадей по пробуждающейся степи. Песня курая трепетна и нежна, словно лепестки огненного мака. Курай звенит сталью и проникает в самое сердце. Он — робость первой любви и воззвание к битве. Голос степей, крик охотящегося в вышине ястреба, зов от матери к сыну.
Пока жив человек степей, в его сердце поёт курай.
Даже когда рядом нет вольной непокорной степи, заключённый в немецкой тюрьме всё равно слышит этот звук. Он приходит неожиданно — в паузах, между мыслями, в коротких полубредовых помутнениях рассудка. Курай поёт, и значит, человек помнит, откуда он родом. Человек помнит, кто он.
Сон прервался. Сторожкое ухо узника уловило шаги. Нет — в этот раз не к нему. Но все заключённые тюрьмы узнавали эту негромкую, вкрадчивую поступь смерти.
Что там, за окном? За ржавыми решётками, за ожиданием боли?
Наверное, кара төн — чёрная ночь, густая, как степная тьма над дала (широкой открытой степью). Конец августа. В это время на родине уже чувствуется дыхание осени: трава теряет сочность, ветер несёт запах сухой земли и полыни — әрем (горькая степная трава, символ родных просторов). И плывёт, скрытая плотными облаками, ай — луна.
Бабушка когда-то говорила: ай шаһит — луна свидетель. Она видит всё, даже то, что скрыто от людей. И если она смотрит сейчас сквозь камень и железо, значит, эта ночь не напрасна. Всё не напрасно. И сопротивление здесь, в логове зверя, должно было вонзиться в сердце врага — здесь, в Плётцензее, тюрьме Берлина.
Их предали. И вот человек — Муса Джалиль, поэт, сын, муж, отец — ожидает своей участи. Пытки закончились, и началось ожидание — самое тяжёлое из испытаний.
В тюрьме учили бояться света. Свет выдаёт, разоблачает, лишает иллюзий. Но поэт знал: тьма страшится света больше, чем свет — тьмы. Поэтому он не прятал внутренний огонь — он лишь прикрывал его ладонями.
Страх был, но не властвовал. Было другое чувство — сабырлык. Чувство терпение, внутренняя тишина, сильнее крика. Его не учили этому в книгах. Оно рождалось в сердце, там, где хранилась любовь к туган җир — родной земле.
Самым трудным было молчать душой. Самозванным властителям чужих жизней хотелось, чтобы он забыл слова — простые, родные, те, что мать говорила над колыбелью, те, что пахли хлебом и полынью. Они думали: если отнять язык, человек станет пустым.
Но родная речь звучала в памяти, бурлила, как могучая река под толщей временного льда. Он повторял слова про себя. Не громко. Не для спора. Для жизни. Каждое слово было шагом по родной земле, которой он не видел, но знал: она есть. Каждое слово имеет вес, а молчание — смысл.
Иногда ему казалось, что свобода — это не дверь и не дорога. Свобода — это возможность назвать мир своим словом. Сказать «небо» так, как говорили до тебя. Сказать «человек» — и знать, что в этом слове есть честь.
А в мире остались его слова — упрямые, как степной ветер, чистые, как родник.
И пока их читают — живёт память.
Эта музыка поэзии держала его живым. Она напоминала: он не один, за его спиной — народ, деревня, река, над которой он когда-то читал первые стихи.
И всё же он был пророком:
«Нет, врёшь, палач, не встану на колени,
Хоть брось в застенки, хоть продай в рабы!
Умру я стоя, не прося прощенья,
Хоть голову мне топором руби».
25 августа 1944 года, под серым, уставшим от войны небом, сверкнуло лезвие гильотины.
Мусу Джалиля оплакали туманы, потерявшие все цвета от непрерывных слёз.
Где-то, среди облаков, раздался крик журавля.
Где-то бьётся упрямый огонь в печурке.
Где-то сражаются мужчины и женщины. Каждым шагом. Каждым вздохом. Каждым словом. Один голос затухает, другой набирает силу и гремит непреклонной волей к победе.
По земле идёт солдат. По воде плывёт солдат. В небе — соколом летит солдат. Поэт тоже солдат — словом и оружием, железом и вдохновением..
И никто не исчезает без следа. Все мы — часть земли. Мы — голоса её. Мы — прошлое, и мы — будущее.
И где-то далеко, над степью, пронзительно и призывно звучит вечный, как само синее небо, курай, оживающий от человеческого живого и непреклонного дыхания.
