КАзимировка

  Лавка вылезла вперед, к дороге, как любопытная соседка, которой нужно раньше всех быть в курсе событий. 

 Краска давно облупилась, и Валюшка с энтузиазмом отколупывала лепестки обгрызенным ногтем. Они крошились, оставляя на пальцах зелёную пыль. Солнце делало золотистыми русые волосы, неаккуратно собранные в косички.  Мамочке с утра было некогда, а сама она не могла справиться с длинными  прядями— они всё время выбивались и лезли в глаза.

Сидеть было неудобно:  дощечка еле держалась на честном слове и единственном гвозде. Она жалобно скрипела и грозилась всех сбросить. Лидка залезла с ногами и сидела, обняв колени, а Мишка и вовсе восседал на корточках, как воробей на проводе,  возле своих семилетних подружек. 

Где-то в садах жужжали пчёлы. Ветер гнал по земле первые сухие листья.

Мишка достал рогатку.

Резинка была тугая, упругая. Он прищурился, высунул кончик языка и вложил камешек.

Вжух!

 Большая ворона сорвалась с ветки, злобно матерясь.

— Карр! Карр!

Где-то в листве глухо стукнуло — с ветки упало яблоко.

Мишка довольно  оскалил щербатые зубы:

— Смотри! Попал! Отличная резина. Я противогаз порезал. —  сказал с  такой гордостью, будто нашёл настоящий клад. —  Бацька на той нядзеле принес. А я бачыл, куда ён схавал. 

— Да нет, мимо— хотела сказать Валюшка, но благоразумно промолчала. С мальчишками спорить бесполезно. 

Противогазы  появились в Подниколье на прошлой неделе. Мужчины шли по улице с серыми сумками через плечо, тихо переговариваясь. До Валюшки долетали  незнакомые слова:

—Оборона

—Отступление

— Буйничи

—Эвакуация 

Дома она тихонько достала противогаз из сумки. Провела пальцем по холодной резине. Маска уставилась на неё огромными глазами-линзами. Она казалась чем-то чужим, неприятным и опасным.

— Ну, его, —  быстро положила обратно.

  Сегодня на улице было тихо, даже калитки не хлопали. Только где-то на ветру металось бельё на верёвке.

Валюшке  послышалось жужжание, оно нарастало, превращаясь в грохот.

— Смотрите! 

 По улице ехали мотоциклы с колясками. Один, ещё один. Они тряслись на кочках и громко тарахтели. Пахло горячим железом и бензином.

Валюшка смотрела на мотоциклы: немцы, молодые мальчишки в черной форме, сидели по трое. Каски блестели на солнце.

Последний мотоцикл притормозил у скамейки. У водителя ресницы были длинные и светлые, как у Стукачихиной коровы. Солдат улыбнулся детям и  что-то  быстро-быстро сказал по-немецки. Слова были резкие, лающие, непонятные.

Лидка от изумления открыла рот и так и осталась сидеть. Валюшка на всякий случай быстро спрятала руки за спину. Солдат рассмеялся, вытащил  из кармана горсть маленьких конфет, и всунул их Мишке в ладошку. 

Мотоцикл фыркнул, обдал детей горячим  газом и помчался догонять колонну к Днепру. Пыль ещё немного повисела над дорогой. Снова стало тихо.

Мишка даже не закрыл руку. Так и стоял, растопырив пальцы, ошалело глядя на конфеты. 

 Лидка опомнилась первой, шустро схватила одну и сунула в рот. Тут же скривилась:

—  Тьфу… Как лекарство!

Валюшка долго рассматривала бумажку, изучая незнакомые  буквы. Развернула: тёмная, приплюснутая с двух сторон.

 Понюхала: пахло чем-то сладким. Повертела фантик в руках, аккуратно сложила, проведя ногтем по сгибу.

Подержала конфету за щекой. Вкус был странный—  кисло-солёно-сладкий, как у таблетки от кашля.

Она поморщилась:

— Гадость! 

Папу забрали через три дня.

С утра в Скрынниковом переулке гремели сапоги. Солдаты шли от дома к дому, распахивали калитки, стучали прикладами в двери.

— Шнель! Шнель!

Калитка хлопнула так сильно, что задребезжало стекло в окне. В дом вошли двое. Один сразу поднял автомат на папу, второй коротко махнул рукой в сторону  двери:

— Раус!

Папа молча надевал пиджак. Пуговица никак не попадала в петлю…

— Папа…папочка!

Валюшка вцепилась в его руку. Папина ладонь была большая и тёплая, пахла керосином и железом.

Солдат резко шагнул ближе, перевёл автомат на девочку:

— Цурюк!

Мама одним движеньем выдернула Валюшку к себе, зажала её рот ладонью. Ладонь дрожала.

Девочка смотрела на немца. Глаза холодные, колючие. Длинные светлые ресницы, как… у коровы…

Где-то внутри неприятно ёкнуло: тот самый… с конфетами. Сердце провалилось куда-то вниз, к пяткам.

Во дворе хлопнула калитка. По улице уже гнали мужчин: Мишкин старший брат в одной рубахе, Лидкин дедушка в свитере, кто-то в пальто.

Папа на секунду обернулся, потом его закрыли чужие спины.

— Маам… а папа когда вернётся?

Дома стало тихо.

Тик…

Так…

Тик…

Так…

 бесстрастно отмеряли время ходики.

Потом появилось новое слово — Казимировка. Его шептали во дворах и на улице. Говорили: мужчин держат там.

Утром они пошли искать папу. Никто не знал, точно ли там.

Дорога казалась бесконечной.
По бокам — пустые дома с облупившейся краской. Женщины с детьми держались за руки, кто‑то тащил узелок, кто‑то ведёрко. Иногда кто-то тихо плакал, а кто-то шёл молча, опустив глаза.

Мама держала Валюшку за руку, Вовка шёл рядом. Он махал длинным прутом или чертил им знаки в пыли.

— Мам… сколько ещё? — спрашивала она.
— Чуть-чуть, — тихо отвечала мама.

 Вышли к Днепру. Вода блестела на солнце. Жажда давила, горло сухое, и каждое движение казалось тяжёлым.

— Мам… я хочу пить… — её голос был тихий, почти жалобный.
— Чуть-чуть, потерпи…

И снова дорога.

Дальше — поле. Между колосками тянулись ромашки, красные маки, маленькие жучки летали в воздухе. Пыль от дороги липла к ногам и к рукам. Ноги гудели от усталости, хотелось упасть прямо на землю.

— Мам… можно сесть?
— Ещё немного, — тихо отвечала мама и помогала подняться.

Скоро за полем началась лесная дорога. Тонкие деревья стояли плотной стеной, на дороге было темнее и прохладнее, но идти всё равно тяжело. Женщины вокруг шли молча, кто-то тихо всхлипывал. Вовка иногда  останавливался, чтобы проверить, рядом ли Валюшка.

Хотелось пить. И больше всего хотелось, чтобы дорога просто кончилась.

Женщины впереди вдруг оживились. Кто-то вскрикнул:

— Вон! Там!

Валюшка ничего не видела— тот же лес, только обнесённый колючей проволокой.

— Пустите!

— Отойдите!

И сразу всё задвигалось. Люди ломанулись вперёд. Узелки попадали в траву, дети цеплялись за юбки, кто-то спотыкался.

— Мой там! Мой!

Кто-то уже плакал в голос.

Мужчины лежали на земле, кто-то прислонился к дереву, кто-то сидел, наклонив голову. Всё вокруг было тихо, только ветер шелестел в листьях, и редкий крик доносился издалека.

У проволоки стало тесно. Женщины тянули руки сквозь колючки, звали, кричали имена.

— Фёдор!

— Петя, Петечка, ты здесь?

— Коля-а!

Кто-то плакал. Кто-то смеялся сквозь слёзы.

Мужчины поднимались с земли. Подходили ближе, щурились на солнце.

Мама наклонилась к Валюшке:

— Смотри внимательно. Ищи папу.

Валюшка вытянула шею. Перед глазами мелькали чужие лица, плечи, рубахи. Сердце билось так громко, что в ушах стучало.

— Папа! — крикнула она.

Никто не обернулся. Она подпрыгнула, вцепилась пальцами в проволоку.

— Папа!

И вдруг увидела его.

Он стоял чуть в стороне, у дерева. Пиджак мятый, рукава закатаны. Он медленно поворачивал голову, всматриваясь в толпу.

— Папа!

Он не слышал. Валюшка закричала изо всех сил:

— Папа-а-а!

— Папа-а-а! — они с Вовкой орали уже в два голоса.

Но он всё так же стоял и щурился. Рядом какой-то мужчина толкнул его локтем и показал рукой на проволоку. Папа повернулся. Он посмотрел на людей у ограды.

 Валюшке стало страшно. А вдруг он её не узнает? Волосы растрепались, косички расползлись.

Она быстро вытерла щёку ладонью и снова крикнула:

— Папа!

Он смотрел ещё секунду, будто не верил… А потом лицо у него вдруг изменилось.

Он быстро пошёл к ограде.

— Валюшка…

Он сказал это тихо, но она прочитала по губам.

Она засмеялась и заплакала сразу.

— Папочка!

Он подошёл совсем близко. Колючая проволока была между ними. Он протянул руки и просто положил ладони на проволоку.

Валюшка просунула пальцы между колючками и схватила его за руку.

Ладонь была тёплая. Шершавая.

— Ну вот… — сказал он тихо.

Позади зашумели.

У ворот немцы что-то закричали. Один махнул рукой:

— Лос! Лос!

Ворота распахнулись.

Мужчины сначала не двигались. Стояли и смотрели.

Потом один шагнул. В него вцепилась женщина в платке: «Мой!».

 Второго быстро увела рябая старуха.

И вдруг все сразу пошли к выходу. Выпускали по одному, их  отдавали жёнам, сестрам, матерям.

Женщины бросились к ним. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто держал за рукав и не отпускал.

Папа вышел вместе со всеми. Вовка  подбежал, вцепился в полу отцовского пиджака.

А он остановился перед Валюшкой, будто не знал, что делать дальше.

Потом присел и крепко прижал её к себе.

От него пахло потом, пылью и табаком.

Она уткнулась лицом в его плечо и вдруг поняла, что всё это время боялась одного —  что не найдёт.

Вечером, уже дома, Валюшка сидела на лавке у стола и смотрела, как мама чистит картошку. Тонюсенькая кожура спиралью падала в ведро.

Она долго молчала, потом тихо спросила:

— Мам… а как же другие?

Мама остановилась. Нож замер в руке.

Она посмотрела в окно, будто там мог быть ответ.

Но ничего не сказала.

***

Машина с московскими номерами остановилась у нового Могилёвского микрорайона. Стрелка  навигатора застыла.

— Вы приехали, — обрадовала Алиса.
Ирина вышла из авто, осмотрелась. Подошла к водителю стоящей на парковке «Газели».
— Простите, где-то здесь во время войны был лагерь… для жителей.
— Нет, не в курсе...
— Вы Казимировский лес ищите? — остановилась пожилая женщина. — Так Вам на Ровчакова. Там только в прошлом месяце открыли памятник, к 80- летию Победы.

 Она махнула рукой, показывая направление.
Авто остановилось у кромки леса.
— Потихонечку, не торопись...— Ирина открыла дверь, помогая маме. Седая старушка с палочкой застыла у трехметрового монумента.

Множество рук, тянущихся вверх, словно из-под земли переплетаются в своеобразное «дерево жизни».
«Не — генацыду! Што дадзена богам— никому не знишчыць!» — сияли на солнце буквы.

Молчали.
Валентина Михайловна дотронулась до холодного камня.
Потом вдруг сказала:
— А конфеты тогда были странные. Чёрные такие.
Она задумалась.
— Сейчас таких нет.
— Лакрица, — тихо сказала Ирина. Мама кивнула.
И долго смотрела в лес.

Москва, 2026