Из цикла "Шёпотом у костра"

Из цикла «Шёпотом у костра»

Ночёвка

Пятнадцатилетнему Геше нравились комиксы, компьютерные игры и триллеры. И совсем не нравилась идея тратить драгоценные летние дни в какой-то глухомани. Но мать настояла, чтобы Геша навестил бабушку и заодно подышал свежим воздухом, а то "сам уже синий, как зомби". Поогрызавшись и понудев, Геша сложил пожитки в рюкзак и отправился в деревню. Пока он трясся в электричке, позвонила мать и сказала, что бабушку пригласили на юбилей в соседний посёлок и вернётся она только завтра. Следовательно, Геше предстояло ночевать одному. Ключ на крыльце под цветочным горшком, еда в холодильнике. Было непонятно, радоваться или печалиться от такой перспективы, поэтому Геша просто уткнулся в телефон и смотрел сериал, пока не объявили его станцию.

Бабушкин дом – старый, с резными наличниками и круглым окошком на чердаке – стоял на краю деревни. За ним были только заросли дикой малины, в которых прятались руины помещичьей усадьбы, запущенное кладбище, а дальше – густой еловый лес. Миновав символически закрытую на проволочное колечко калитку, Геша прошёл по тропинке, отыскал ключ и, немного повозившись с замком, толкнул просевшую дверь. Сквозняк взметнул занавеску на кухне, и со стола слетел клочок бумаги прямо Геше под ноги. Он поднял с пола записку, на которой было всего четыре слова: "Не забудь закрыть окно". Хмыкнув, он сунул бумажку в карман и осмотрелся.

Здесь ничего не менялось годами: те же вязаные половички на истёртых досках, тот же помутневший хрусталь в невысоком буфете, та же кружевная салфетка на пузатом комоде, та же белая клеёнка в горошек на столе – только с какими-то странными буроватыми пятнами. Геша разулся, сполоснул руки над жестяной раковиной и заглянул в маленькую комнатёнку, служившую ему спальней в редкие визиты. Софа, тумбочка, ночник – тоже без изменений. Бросив рюкзак и поставив телефон на зарядку, Геша нацелился на холодильник. Он соорудил пару бутербродов с холодными котлетами и прямо с тарелкой вышел в огород. Солнце припекало, над грядками жужжали пчёлы и носились стрижи, где-то играло радио. После еды Гешу разморило. Вернувшись в дом, он завалился на софу и заснул.

Геша проснулся к вечеру и, перекусив, решил прогуляться. Вкусно пахло скошенной травой, нагретой пылью и чем-то сладким. Геша прошёлся вдоль улицы через всю деревню и обратно, до самого кладбища. Там, в тени вековых лип, было тихо и прохладно. Не заходя за ворота, он через забор поразглядывал поросшие мхом надгробия, но неприятное чувство, будто на него кто-то смотрит, заставило повернуть назад.

Заняться было нечем. Геша потаскал с кустов смородину, попинал полуспущенный футбольный мяч и, поужинав оставшимися котлетами, залёг в комнате с сериалом. За окном незаметно сгустились сумерки. Геша включил ночник, разделся и, забравшись под одеяло, вернулся к просмотру.

Ожившие мертвецы поднимались из могил, лезли в дома, тянули к людям покрытые струпьями руки...

Что-то скрипнуло. Геша поставил видео на паузу и прислушался. Завыла собака – тоскливо, протяжно. Зашуршало в кухне, а потом будто кто-то постучал по стене дома – тук-тук-тук. Геша сел на постели, отложил телефон и всмотрелся в тёмный проём двери – ничего. Но страх уже скрёб по спине ледяными пальцами.

И снова – шорох, скрип, стуки и словно бы шаги: топ-топ-топ. Гешу заколотило, и вот уже звуки охватили весь дом, вторивший им хрипами и треском.

Тут Геша вспомнил про записку. Превозмогая ужас, он соскочил с кровати и стремглав понёсся в кухню. Прорвав оборону развевающейся занавески, он захлопнул качающуюся оконную створку. Сразу стало намного тише, но Гешу всё равно трясло почти до утра.

Его разбудил бабушкин оклик:

– Гешка, а ну-ка подымайся, полдень уже! Я блинов напекла!

Геша распахнул глаза, на обшитом белёной фанерой потолке две мухи играли в пятнашки с солнечными зайчиками. Казалось бы, самое обычное деревенское утро. Ночь давно осталась позади, а вместе с ней – пугающие образы и звуки. Но стоило ему вспомнить о том, что творилось в доме, как липкий страх снова заворочался в груди. Геша вскочил и как был, в трусах и босиком, выскочил из комнаты. Бабушка стояла к нему спиной, склонившись над кухонным столом.

– Ба, тут такое было! – закричал он, но поперхнулся воздухом, стоило бабушке обернуться.

Её тонкие губы были перепачканы чем-то красным, а в руках она держала открытую трёхлитровую банку с густой бордовой жидкостью. Геша попятился, выставив перед собой ладони в защитном жесте.

– Ты чего, Гешка, белены объелся? – усмехнулась бабушка. – Давай за стол, стынет всё. Я, вон, компот вишнёвый специально для тебя из подпола достала, пробуй! Такого в городе не купишь!

Она кивком указала на наполненный буровато-красным напитком стакан, поставила банку на стол и, обтерев рот тыльной стороной ладони, вразвалочку пошла к раковине. Полилась вода, зазвенели какие-то чашки и плошки. Геша разглядывал её со спины: домашний халат в мелкий цветочек, повязанный вокруг пояса шерстяной платок, собранные в тугой пучок седые волосы, перекинутое через плечо вафельное полотенце – ничего особенного, бабушка как бабушка.

«Чего это я, в самом деле!» – разозлился сам на себя Геша и, подойдя к столу, уселся на табуретку.

– Да, эт самое… Здесь ночью такая жуть творилась… – повторил он. – Но я всё понял!

– Чего ты понял, оболтус? – хмыкнула бабушка, расставляя вымытые кружки на сушилке.

– Почему окно надо было закрыть! Чтобы мертвецы не залезли! – воскликнул Геша.

– Скажешь тоже! Какие мертвецы? Окно надо было закрыть, чтобы дом не выстудился – август, ночи уже прохладные. Ну и фантазёр ты, Гешка! Насмотрятся своих ужастиков…

Закончив с посудой, бабушка отправилась в огород, оставив растерянного Гешу одного. «Может, и правда мне всё померещилось?» – с сомнением подумал он, засовывая в рот намазанный сметаной блинчик и поглядывая на открытое окно. С улицы доносился птичий щебет, тренькнул велосипедный звонок… Лёгкий ветерок слегка шевелил занавеску. К моменту, когда от горки блинов остались рожки да ножки, Геша почти совсем убедил себя, что взбесившийся ночью дом – не более чем плод его разыгравшейся фантазии. Прихватив наполненный бабушкой стакан, он подошёл к окошку, втянул носом вкусный деревенский воздух, сделал глоток и тут же, скривившись, выплюнул компот наружу. На языке остался противный привкус соли и металла. Геша с ужасом смотрел на багровые капли, попавшие на подоконник. Нагретое солнцем дерево было сплошь испещрено свежими глубокими царапинами…

Хозяйка дома

Дом они нашли почти случайно. Лукас показал объявление вечером, за ужином – между обсуждением работы и планов на летний отпуск. Двухэтажный каменный коттедж стоял в пригороде, окружённый аккуратно постриженной вечнозелёной изгородью. Светлый, уютный, с большими окнами и тихим садом – слишком привлекательный объект для указанной цены.

– Здесь наверняка какой-то подвох, – сказала Эмма, пролистывая фотографии.

– Съездим, посмотрим своими глазами, – пожал плечами Лукас. – При удачном стечении обстоятельств это может стать неплохой инвестицией в наше будущее.

Дом оказался ещё лучше, чем на снимках. Хозяйка – пожилая женщина с уложенными в причёску-ракушку волосами цвета соли с перцем – встретила их лично. В её облике по-прежнему чувствовалась былая стать, несмотря на чрезмерную худобу и инвалидное кресло, в котором она сидела.

– Гнёздышко для молодой семьи? Прекрасная идея, – заметила владелица, увлекая их за собой по коридору. – Он и вправду чудесный, здесь легко дышится.

– Почему же продаёте, позвольте поинтересоваться? – спросил прагматичный Лукас.

– Увы, Господь не одарил меня наследниками, – вздохнула женщина. – А моё здоровье, как вы могли заметить, не позволяет дальше содержать коттедж. Продав его, я смогу провести остаток своих дней в чудесном пансионате, где обо мне позаботятся должным образом.

В её голосе не было ни надрыва, ни сожаления – только спокойное смирение с неизбежным. Лукас кивнул, удовлетворённый ответом, и попросил ознакомиться с документами. Эмма, в свою очередь, осматривала дом: отделанные обоями и деревянными панелями стены, высокие потолки с декоративными балками, добротный дубовый паркет, бронзовые люстры и бра. Мысленно она заключила, что неплохо бы разбавить уставшую загородную классику чем-нибудь актуальным, но в целом осталась довольна увиденным.

Из кухни открывался приятный вид на сад, в гостиной обнаружился работающий камин, а небольшая спальня, которой сейчас пользовалась старая леди, удачно соседствовала с гостевой ванной – то, что нужно, чтобы разместить родню или друзей на денёк-другой.

– Дорогая, второй этаж в вашем распоряжении, – обратилась к Эмме хозяйка, остановив инвалидное кресло у подножия лестницы. И добавила с лёгкой усмешкой: – Надеюсь, приходящая помощница не зря получает своё жалованье и поддерживает там порядок. Сама я много лет не поднималась наверх.

– Не волнуйтесь, я лишь взгляну на планировку и сделаю пару кадров, чтобы показать дизайнеру, – заверила её Эмма и легко взбежала по ступенькам.

Второй этаж, как и первый, полностью оправдал ожидания. При грамотном подходе и разумных вложениях, спустя несколько лет они получат существенную прибыль, перепродав этот дом. И тогда наконец-то смогут позволить себе просторную городскую квартиру с тремя спальнями в элитном районе. План выглядел идеальным.

– Удивительно, милая, но вы чем-то напоминаете мне меня. В молодости, конечно, – тонко улыбнулась хозяйка, внимательно глядя на Эмму. Она провожала пару в холле. – Обещаю, вы влюбитесь в этот дом, как и я в своё время. Впрочем, не тороплю вас с решением. Новые хозяева найдутся в любом случае, но, признаться, буду рада, если ими станете именно вы.

Через две недели состоялась сделка.

Первое время после переезда всё шло своим чередом. С утра Лукас уезжал на работу, а возвращался поздним вечером. Эмма тем временем обсуждала с дизайнером косметический ремонт, запланированный на будущий год, и потихоньку разбирала вещи: посуду, одежду, книги… Вскоре зазеленел сад, после завтрака ей нравилось любоваться им из окна кухни, наслаждаясь традиционной порцией свежесваренного кофе с корицей. Эмма немного сожалела лишь о том, что им с Лукасом всё реже удаётся проводить время вместе. Завал на работе и долгая дорога из пригорода и обратно отнимали все его силы. Муж и раньше не отличался словоохотливостью, теперь же их общение свелось к быстрому обмену дежурными репликами и решению текущих бытовых задач. Эмма надеялась, что всё наладится, когда они обживутся и привыкнут к новому статусу обитателей предместья.

Странности начались спустя месяц – сперва незначительные, Эмма даже не заметила бы, если бы они не случались всё чаще и чаще. Открытая дверь, которую она точно закрывала. Тихий скрип половиц в коридоре. Ни с того, ни с сего упала со стола и разбилась вдребезги её любимая фарфоровая чашка.

– Лукас, нужно вызвать строителей, чтобы осмотрели перекрытия. Боюсь, они совсем обветшали. Может, удастся как-то укрепить их, – предположила Эмма за субботним обедом. – А заодно пусть проверят электрику.

С недавних пор люстры и бра постоянно моргали, а то и вовсе гасли и загорались сами по себе, чем ужасно её раздражали. К тому же, огорчали лишние траты, которые неизбежно возникли бы в случае масштабных переделок.

– Ты преувеличиваешь, – отмахнулся Лукас, – ни разу не замечал никаких неполадок.

– Ты просто редко бываешь дома, – пробормотала Эмма, но решила не развивать тему.

Возможно, она действительно раздула из мухи слона. Шорохи, скрипы, сквозняки – обычное дело для частного дома, в конце концов…

Эмма не была суеверной, не верила в потустороннее и не увлекалась мистикой, но с каждым днём находить рациональное объяснение происходящему становилось всё сложнее. Стоило ей остаться одной, как что-то неуловимо менялось. Даже воздух словно становился другим – густым, затхлым, тяжёлым. Она распахивала настежь окна, а после обнаруживала их запертыми на щеколды. Стряпая ужин или читая книгу, она вдруг затылком ощущала чей-то пристальный взгляд, но, естественно, кроме неё в комнате никого не было. Случалось, ей мерещились размытые тени в старинных зеркалах или приглушённые голоса, доносящиеся с чердака. Свежие цветы, которые она приносила из сада, увядали уже на следующий день, а вода в вазах, сколько бы раз она её ни меняла, подёргивалась зеленоватой плёнкой и источала тошнотворный запах тления.

– Лукас, здесь творится что-то странное, – осторожно завела разговор Эмма, когда муж в кои-то веки вернулся с работы пораньше.

– Ещё скажи, что мы купили особняк с привидениями! – ухмыльнулся тот, выслушав её сумбурный рассказ. – Большей глупости и не придумаешь. Не накручивай себя. Это всего лишь дом, в нём нет ничего особенного, кроме чертовски удачной цены.

Он рассмеялся собственной шутке, Эмма кисло улыбнулась.

– Хотя бы вызови сантехника, пусть починит трубы, – попросила она.

– Хорошо, завтра займусь этим, – выразительно закатив глаза, согласился Лукас. – Уверен, с ними всё в порядке. Но пускай проверят, раз ты настаиваешь.

Прибывший на неделе сантехник неисправностей не обнаружил. Сразу после его ухода Эмму ошпарило кипятком, когда она промывала зелень для салата под струёй холодной воды. Несмотря на увещевания Лукаса, ей не удавалось игнорировать причуды дома. К тому же, она осознала, что в присутствии мужа тот будто успокаивался, снова становясь тихим и комфортным. Но стоило Лукасу уйти, тревога возвращалась. Эмма стала всерьёз опасаться, что сходит с ума.

Её охватила настоящая паника, когда Лукас сообщил, что должен уехать в командировку на несколько дней. Они слились в один непрекращающийся кошмар. Эмма слышала, как кто-то бродит по комнатам, но заглянуть за закрытые двери не решалась. Приготовленная с вечера еда наутро оказывалась испорчена, хоть и хранилась в холодильнике. На ночь Эмма запиралась в спальне, вымотанная и перепуганная, и забывалась беспокойным сном, но вскоре резко просыпалась от ощущения нехватки воздуха и чужого присутствия. Своего отражения в зеркалах она избегала – ей казалось, что оно двигается с задержкой, а собственные черты лица вдруг становились чужими и незнакомыми.

В день возвращения Лукаса она споткнулась на лестнице и едва не расшиблась. Нет, не так – она готова была поклясться, что почувствовала толчок в спину. Это стало последней каплей.

– Мы должны избавиться от дома! – кричала она в трубку, торопливо натягивая кроссовки. – Я займусь этим сейчас же, приезжай скорее!

Лукас, как обычно, сохранял хладнокровие и призывал жену успокоиться и не пороть горячку: через пару часов он будет на месте и наверняка сумеет отыскать разумное объяснение всем происшествиям.

Но Эмма уже приняла решение. Прыгнув в подъехавшее такси, она направилась по нужному адресу.

Частный дом престарелых – бывшая усадьба, скрытая от посторонних глаз в глубине тенистого парка – производил умиротворяющее и вместе с тем немного тоскливое впечатление. Во всём его облике, в тишине аллей, в молчаливых коридорах сквозила щемящая грусть по ускользающей жизни.

Эмма вошла в палату, больше похожую на гостиничный номер – скромный, но элегантный. Старая леди сидела в инвалидном кресле напротив окна. Та же осанка, та же вежливая полуулыбка.

– Вы приехали, – сказала она так, будто ожидала гостью.

Эмма не стала ходить вокруг да около.

– Заберите дом обратно, – выпалила она, остановившись посреди комнатки. – Прошу вас! Я… я не могу там находиться. Мы уступим часть денег, выполним любые ваши условия, всё, что угодно – лишь бы не оставаться там больше ни единого дня!

Женщина окинула Эмму цепким внимательным взглядом.

– Всё, что угодно?

– Да. Всё, что угодно! – воскликнула Эмма.

– Хорошо. Жаль, конечно, что вы не смогли его полюбить…

Когда Эмма вернулась из пансионата, Лукас уже был дома.

– Куда ты ездила? Может, расскажешь, что произошло? – с порога накинулся с расспросами он.

– Прости, мне нужно было кое-что уладить. Ты был прав, я просто немного устала, перенервничала, но теперь всё будет хорошо, – ответила Эмма. Она прижалась к его груди, едва заметно улыбаясь. – Я рада быть дома.

Лукас, довольный тем, что все неурядицы позади, приобнял жену. Их больше ничего не тревожило: ни шаги, ни звуки, ни тени. Пространство словно присмирело, став безмятежным, уютным и правильным – таким, каким и должно быть. У дома вновь появилась хозяйка. Та же, что и всегда.

В частном пансионате для престарелых пожилая женщина, прикованная к инвалидному креслу, в тот вечер долго кричала. Она плакала и умоляла сотрудников поверить, что произошла ошибка, что она не должна быть здесь. Но её никто не слушал…

Ушли двое, вернулся один

В Петрушино я не был уже лет пятнадцать – с тех пор, как пошёл в школу. На мои расспросы о том, почему мы перестали ездить в деревню, родители отвечали односложно: далеко, некогда, как-нибудь потом. Иногда мне снился наш старый дом, в последнее время – всё чаще. Всякий раз после я несколько дней был сам не свой: словно забыл что-то важное, но никак не могу вспомнить, что именно.

Обзаведясь собственной машиной, я решил наведаться в родные пенаты. Предупреждать никого не стал, чтобы не пришлось объясняться. Я и сам не до конца понимал, зачем мне понадобилось вернуться в места, о которых остались лишь обрывки смутных воспоминаний – даже в семейных альбомах ни одной фотографии из Петрушино почему-то не сохранилось. Кое-как отыскал ключи, проложил маршрут и поехал.

Спустя четыре часа я стоял перед домом. В груди заныло при виде заросшего палисадника, облупившейся краски на стенах, покосившихся ступеней крыльца. Всё вокруг казалось очень знакомым и одновременно совершенно чужим. Глубоко вздохнув, я шагнул к дощатой двери, с трудом отпер проржавевший замок и вошёл. Внутри царила гулкая тишина, затхлый запах проник в нос, заставив поморщиться. Отводя от лица липкие нити паутины, я молчаливой тенью бродил по заброшенным комнатам, разглядывая и заново узнавая некогда милые сердцу вещи: выцветшие коврики на крашеном полу, горку отсыревших подушек на кровати с железной спинкой, пришпиленные к стене карандашные рисунки с головастыми чудиками… На большинстве картинок человечков было двое, почти одинаковых. Отличались только кривоватые буквы в нижнем углу: на одних – округлая «С», на других – корявенькая «Л».

Ощущение, словно я нахожусь в склепе, не отпускало. Пришлось встряхнуться, чтобы расслабить напряжённые плечи. По спине скатилась капелька пота, хотя дом выстыл, а я был без куртки. Ещё немного послонявшись, я вдруг вспомнил о чердаке. Снова вернулся этот царапающий затылок зуд. Что-то тянуло туда, манило, звало. Я без труда нашёл лаз, подставил к нему шаткую деревянную лестницу и вскарабкался наверх. Чихнул, подавившись взметнувшейся пылью, и, включив фонарик на телефоне, осмотрелся. Повсюду было свалено замшелое барахло, воняло плесенью.

Моё внимание привлекла груда старых газет, сложенная на колченогом, заляпанном краской табурете. Взяв первую попавшуюся, я подсветил дату – год, когда мы перестали приезжать. Тело покрылось гусиной кожей, а уши заложило, будто ваты набили. Я принялся судорожно перелистывать страницы: политика, спорт, полезные советы садоводам-огородникам… Ничего из этого не казалось важным. Наткнувшись на разворот с происшествиями, я затрясся. На корне языка зародилась горечь, с трудом удалось сглотнуть мерзкий удушающий ком. С пожелтевшего листа на меня глядели двое одинаковых мальчишек.

Глаза забегали по тексту и наконец сфокусировались на выделенной жирным шрифтом циничной надписи:"Ушли двое, вернулся один». Сцепив зубы, я читал дальше:«Трагическое происшествие в селе Петрушино с участием несовершеннолетних. Шестилетние близнецы Алексей и Сергей Мироновы во время прогулки убежали в лес, где наткнулись на заболоченный участок. По предварительным данным, один из детей оступился и оказался в трясине. Второй мальчик пытался помочь, но ничего не смог сделать. Мироновых обнаружили жители села, отправившиеся на поиски пропавших. По словам очевидца, находящийся без сознания Серёжа так и держал за руку утонувшего Лёшу. Прибывшим на место спасателям с трудом удалось разжать пальцы выжившего ребёнка, сейчас ему оказывают медицинскую и психологическую помощь. Обстоятельства случившегося уточняются. Администрация района в очередной раз напоминает об опасности нахождения детей в лесных и болотистых зонах без сопровождения взрослых".

Ноги подкосились, и я осел на грязный пол, сквозь пелену подступивших слёз глядя на улыбающееся лицо погибшего брата.

Никому не говори

Эту историю мне рассказала тётка по отцовской линии. Я тогда малой был и в Сорокино впервые приехал с родителями – то ли женили кого, то ли хоронили, уже и не вспомнить. А приключилось всё ещё раньше, на заре девяностых.

Тёткин дом, как сейчас помню, был большой – два этажа и холодная пристройка без отопления, зато с отдельным входом. Пристройку тётка сдавала летом в аренду. Природа в округе богатая: и грибов, и орехов, и ягоды – всего предостаточно. Охотники и рыбаки тоже те места уважали. Вот и оставались на постой у тётки, кто на пару дней, а кто и на недельку-другую, отпуск скоротать. Бывало, целой семьёй уголок снимали, чтобы дети чистым воздухом надышались и витаминами с огорода впрок запаслись. В общем, обычное дело.

Однажды поселилась у тётки молодая женщина. Приехала из города, говорила, что любовь у неё какая-то несчастная случилась, вот и сбежала подальше, чтобы сердечные раны подлечить да в деревенской тишине мысли в порядок привести. Постоялица проблем не доставляла – скромная, тихая, чистоплотная. Звали её Людой, кажется. Дружбу ни с кем не водила, в основном книжки читала, гуляла, радио тихонько слушала в своей пристройке. Иногда сама вызывалась тётке по хозяйству помочь – грядки прополоть или во дворе прибрать. Та её порой на чай приглашала, угощала домашним вареньем и выпечкой, но Люда о себе рассказывала мало, предпочитала слушать о деревенском житье-бытье, а тётка и рада была сплетнями поделиться.

Когда земляника пошла, Люда стала в лес выбираться. Тётка ей нужные тропки подсказала, но предупредила, чтобы далеко не ходила и возвращалась засветло, а то в густом ельнике и заплутать недолго. Люда собирала ягоды и тётке приносила – часть так съедали, а остальное с сахаром перетирали. Потом за груздями и лисичками начала ходить и постепенно всё глубже в чащу забиралась.

Однажды незаметно для себя Люда сошла со знакомой тропинки. Когда поняла, что заблудилась, попыталась вернуться назад, но тщетно. Несколько часов петляла. Вдруг видит – за деревьями что-то, уже обрадовалась, что к Сорокино вышла окружным путём. Только это не Сорокино оказалось, а маленькая деревенька, на вид заброшенная – с десяток домишек, не больше, и все покосившиеся, тёмные, вросшие в землю по самые окна. Побрела она вдоль ветхих изб: тишина гробовая, ни единой живой души вокруг. Люда уже собиралась повернуть обратно, когда в одном из домов приоткрылась дверь, и на крыльцо вышел человек. Высокий, жилистый, возраст сразу и не определить, но с сединой в волосах и бороде. Люда испугалась было, бежать думала, но человек поприветствовал её спокойно, будто и не удивился появлению гостьи.

– Редко сюда люди заходят, – тихим ровным голосом сказал незнакомец. – Заблудилась?

– Я из Сорокино, за грибами ходила, – ответила Люда. – Не знала, что здесь деревня есть.

– Не живёт тут никто. Только я.

Разговор не клеился, но Люда не чувствовала опасности – наоборот, рядом с этим странным человеком на душе стало тихо и безмятежно. Он проводил её до нужной тропинки, наказал в сторону не сходить и напоследок попросил:

– Никому не говори, что меня здесь встретила. Я незваных гостей не люблю.

В его словах не было угрозы, скорее усталость или даже отрешённость. Люда пообещала ничего не рассказывать, пошла по тропке и каким-то чудом совсем скоро оказалась на той же опушке, откуда заходила в лес в Сорокино.

С тех пор Люда стала навещать нового знакомого. Что-то снова и снова тянуло её в ту деревеньку, где она ощущала себя так благостно и спокойно. Иногда она приносила что-нибудь из продуктов: свежий хлеб, крупы, консервы. Мужчина сдержанно благодарил, но сам ни о чём не просил. А на обратном пути Люда всегда набирала полную корзину грибов и ягод. Они мало разговаривали, однако с каждым разом на сердце становилось легче, словно и этот лес, и покинутая деревенька, и её странный обитатель дарили ей силы и гармонию самой природы.

Как-то между делом Люба спросила у тётки, знает ли она о старой деревне в лесу. Та вспомнила, что много лет назад, кажется, ещё оставались там жилые дома, но с тех пор столько воды утекло, что местные старожилы давно сгинули, а дорога к деревне навсегда затерялась в зарослях травы и буреломе. Пришлось Любе всё рассказать, позабыв о данном впопыхах обещании не выдавать чужую тайну. Тётка удивилась: уж не преступник ли беглый или ещё какой проходимец поселился в чаще? Но Люда всё отрицала, даже будто обиделась и заявила, что на днях навестит знакомца и выяснит что к чему.

Когда она вернулась из леса в следующий раз, на ней не было лица. Тяжело опустилась на скамейку, долго молчала, а потом поведала тётке, как искала проторенную тропку, как с трудом (чего прежде не бывало) сумела найти затерянную в ельнике деревню. Вот только ни намёка на чьё-либо присутствие там больше не было. Она заглянула в каждую избу, поднялась на то самое крыльцо, где впервые увидела человека – дверь, раньше целая и невредимая, висела на одной петле. Внутри – запустение, истлевшие доски пола и пыль, кружащаяся в пробившихся сквозь оконные щели солнечных лучах. Ей впервые стало не по себе в этом богом забытом месте, и она поспешила уйти. Брела обратно по лесу и гадала про себя, как могло такое случиться. Был ли вообще тот человек? Как назло, ни его лица, ни голоса, ни даже взгляда вспомнить не удавалось… Точно его и не существовало никогда. Но ведь она видела его! Видела же?..

Люда прожила у тётки ещё недолго. В лес больше не ходила, о том случае не говорила и вскоре уехала обратно в город. Но в Сорокино до сих пор иногда вспоминают: если в лесу свернуть с проторенных тропок, можно выйти к старой деревне. И, возможно, встретить там человека, который не любит, когда о нём говорят.