Голубка
Автор: Полина Везденёва
https://pisateli-za-dobro.com/users/97050
(текст размещён по просьбе автора)
Пичугин был маленьким живописным городком с одним градообразующим предприятием — машиностроительным заводом. В благополучные советские времена городок процветал, население быстро росло, строились парки, стадионы и школы. Потом началась перестроечная и постперестроечная канитель, разруха, всё захирело, и город начал потихоньку умирать. Сегодня в нём оставались лишь старики, пьющие элементы и люди, которым некуда было ехать.
Двухэтажный барак семьи Катьки Земляникиной давно числился под снос. Но, как водится, очередь всё отодвигали и отодвигали — в нежелательную сторону. Так в своём бараке они и застряли навечно. Катькина мать — Марина — за свои 36 лет повидала много всякого-разного. Скоропалительный брак "по залёту". Развод. Случайные заработки то там, то тут, одноразовые короткие встречи. Между делом родила вторую дочь, вредную Ольку, ( вон, в песочнице играет! ). Хорошо ещё, что была непотопляемая бабушка Катерина Семёновна.
Катерина Семёновна всю свою жизнь проработала диспетчером на железной дороге. Там же и жила, в дощатой кособокой будке обходчика, в двух шагах от работы. Держала маленький огородик и козу Маньку. Благодаря Манькиной редкой удойности и плодовитости семья и не загнулась. Земляникины благополучно пережили все девальвации, оптимизации и дефолты. Катерина Семёновна ещё умудрялась и творожок продавать дачникам.
В то погожее летнее утро двенадцатилетняя Катька со своим долговязым другом Женькой Брусницыным собирались кататься на великах. Марина, рассеянно улыбаясь, накормила дочку вкуснейшими сырниками (обещал заглянуть Вовка из механосборочного цеха ). Только-только ушла радостная дочь, впорхнула почирикать соседка Анжелка. Баба бойкая и разбитная. Несмотря на свою заурядную серую внешность и ещё более заурядный ум, Анжелка пользовалась бешеным спросом среди мужского населения города.
Марина, приятная, рослая и темноволосая женщина, с кокетливыми карими глазами, мгновенно вспыхивавшими то безудержным весельем, то безнадежной грустью, и слушала соседку и не слушала, улыбаясь своим мыслям. Она бесшумно бегала по кухне от одного стола к другому, изредка останавливаясь возле жидкой халы на голове Анжелки, чтобы рассмеяться. Но шкворчащая рыба требовала внимания, и хозяйка вновь оказывалась у плиты. Привычно-ловко переворачивала серой силиконовой лопаткой золотистые куски минтая на бывалой сковородке. Взглядывала мимоходом в дешёвое круглое зеркальце, висящее на стене у раскрытого настежь окна. Раз задержалась, припудрила пуховкой лоб и щеки, блестевшие от зноя. Потом, изжарив рыбу до хрустящей невесомой корочки, на круглом лакированном столике она тщательно прогладила любимую батистовую блузку.
Анжелка тараторила не останавливаясь:
— А потом, Маринка, нас накрыло, и он меня поцеловал… Я ей говорю: — Нет, Дашк, давай я у тебя эту кофточку куплю в рассрочку. На три месяца. Помнишь, Мариш, раньше были мохеровые кофточки? Вот точно такая же! Цвет фуксия. Умереть не встать. Итальянская… А после Виталя уехал на рыбалку, и мы с девчонками пошли в сауну "Довольный краб". Там мы и познакомились с Серёгой. Да нет! Путаешь, подруга. То был Гришка с цементного, ещё до Виталика… Я ей который год твержу: — Мам, ну, ты себе военного найди в нехилом чине! У них пенсии хорошие. Тогда и заживёшь…
Марина засмеялась, неосторожно задела раскалённым утюгом нежное запястье, лизнула розовое пятнышко и прислушалась. По радио передавали песни по заявкам радиослушателей. Шансон мешался с роком и диско, а потом поплыл прохладный чарующий голос Клавдии Шульженко с её "Голубкой". "Когда из твоей Гаваны уплыл ты вдаль..."
В открытое окно издалека донеслось сухое щёлканье сандалий. Кто-то опрометью пробежал через залитый солнцем просторный двор прямо к ним и замер у окна, не решаясь в него заглянуть. Наконец в окне показалось белое перекошенное Женькино лицо. — Тётя Марина, там Катька... Марина без сил осела на табуретку.
Анжелка, придя в себя первой, набрала в рот холодный кипячёной воды из чайника, брызнула на Марину и потащила её во двор. Там круглогодично, как замшелая доска старого сарая, торчал Сёмка- пэтэушник, чинил свой раздолбанный скутер. Парень он был, по правде сказать, так себе. Заводной, психованный, вороватый, скользкий, временами даже скандальный. Но теперь, увидав потрясённых женщин, засуетился, вытер зачем-то своей потной голубой майкой кожаное сиденье и усадил Марину за собой. Проскрипел: — Там у меня масло не оттирается... Марина безучастно отмахнулась. Скутер с треском завёлся и полетел вниз по тихой, заросшей одуванчиками, совсем деревенской улице. В лица седоков мягко ударил горячий озон июля.
Катька с Женькой сначала мирно катались по асфальтированным пешеходным дорожкам, но народу было мало. Лихачить было неинтересно. И Женька позвал подругу на Пичужку. Речушку в пять метров шириной. -Там, Катюха, мостки, мы будем разгоняться и прыгать на великах на тот берег! Мы — великие и ужасные покорители воздуха и межгалактических пространств. Во! Сила. Глаза у него засияли. Женька шмыгнул. -Первооткрыватели! Попрактикуемся и запишемся в отряд космонавтов. Делов-то. Подумал, почесал облезлый от загара нос. Посмотрел задумчиво на веснушчатую Катьку: -Будешь как Светлана Савицкая. Правда, она красивая.
Катька дала ему легкий подзатыльник, чтоб не зарывался, но слушала, открыв рот. — Ничего, — успокоил Женька, — в шлеме конопушек не видать. Катька вяло посопротивлялась, но Женька с его красноречием мог уговорить и железо. — Поехали! Мальчишка рискнул первым. Красиво разогнался, взлетел и благополучно приземлился на том берегу возле могучего столетнего тополя. Катька зажмурилась. Теперь её очередь. Издалека донеслось: "Дальнюю песнь твою..." Катька сняла ногу с тормоза и тихо покатила... Через 6 секунд (Женька засекал по своему хронометру!) ржавый, усатый арматурный прут прошил насквозь ее ногу.
Девчонка чудом выцарапалась на крутой берег. Велосипед булькнул и погрузился на дно. Катька с содроганием оглядела себя. Там, где только что была стройная и загорелая девичья нога, теперь болталось кровавое месиво. Женька побелел и молча помчался за помощью. Абсурдно и дико на измазанной кровью траве выглядела белая новенькая кроссовка, аккуратно стоявшая среди крупных чистых ромашек. Это были абсолютно новые кроссовки, которые они только вчера… О ужас! Купили с мамой в торговом центре.
Вкус железа и крови затопили её, и Катька рухнула на землю. Но сознания пока не теряла. Боже, за что ей это?! Внутренний голос услужливо начал перечислять: у бабушки увела шахтёрский фонарь? Увела. Соседу по парте дохлую мышь запихнула в рюкзак? Само собой! Отцу, который приезжал чрезвычайно редко из своей алмазной Якутии, изощрённо врала и жаловалась на мать. Да что там говорить! У матери сегодня спозаранку исхитрилась вытянуть из кошелька последнюю сотню. Хотя знала, скотина, что до получки ещё три дня…
Марина, задыхаясь, добежала до дочери. Закричала, заплакала, засмеялась. Всё вместе. Не в силах вымолвить ни слова. Где-то за рекой, в упоительно душистом аромате лета, нарастала сирена скорой. Катька силилась что-то сказать и не могла. Потом поняла — надо сказать главное. Прошептала, водя разбитыми пыльными пальцами по цветастому переднику матери, источавшему крепкий запах горелого постного масла и жареной рыбы.
-Мам, я ведь у тебя из кошелька утром взяла сотню... Марина, как-то по-новому поджав губы, кивнула, прошелестела свистящим дыханием гипертоника со стажем: — Ничего, доча, у нас ещё картошка есть..… Дальнюю песнь твою...
