Его живое продолжение
Свет декабрьского дня медленно таял, растворяясь в зимнем небе, а Зембин зажигал свои огни — тёплые, будто свечи в дальних окнах. Мы с дочерью Марго стояли у коричневого металлического забора, а за ним, в густеющих сумерках, темнели массивные руины двухсотлетнего костёла Вознесения Девы Марии. Храм не был повержен — нет. Как старый воин после долгих битв, он тихо и гордо угасал, отдавая плоть свою безразличию людей и времени. В его молчании была не покорность, а великое достоинство: слишком много он видел и помнил, чтобы кричать о своей гибели.
После недолгих поисков мы нашли узкую брешь в ограждении и с каким-то романтическим предчувствием, соблюдая осторожность, протиснулись в царство покоя и памяти. Ветер, странно мягкий для зимы, не кусал щёки, а лишь лениво трогал полы нашей одежды и, словно вежливый спутник, торопил следовать за собой вглубь полумрака. Под ногами хрустели битый кирпич и обломки штукатурки, осевшие за долгие годы запустения. Казалось, мы ступаем не по земле, а по окаменевшему пеплу времени.
Здесь, у руин, время текло иначе, да и тишина была особой — вязкой, нарушаемой лишь шуршанием наших шагов. Изредка лучи фар с асфальтированной дороги выхватывали из сумерек то острый железный крест, стоящий особняком, то зияющую черноту глазницы бывшего окна. На миг оживали острые грани кирпича — и снова всё погружалось в беспросветную темноту. Костёл был прекрасен в своём разрушении. Сквозь зияющие дыры когда-то стройных сводов виднелось сизое, уходящее ввысь небо. Стены, испещрённые трещинами, напоминали древнюю карту неизвестных земель. А по ним ползли причудливые тени от голых ветвей, проросших на месте нефов, — будто тени минувших молитв, которые не могут найти покоя и выхода. По углам синий, нетронутый снег саваном укрывал осколки витражей, когда-то переливавшихся огнём.
Марго молча смотрела ввысь, туда, где когда-то был купол. А я думал о том, как странно устроена память. Возможно, она живёт не только в людях, но и в камнях. Вероятно, в этих стенах ещё теплится отзвук органа, шёпот коленопреклонённых молящихся, густой запах ладана. Наверное, они помнят всё: воскресные песнопения, крестины, венчания, похоронные отпевания и последний день, когда тяжёлая дверь захлопнулась с таким звуком, который предвещает только забвение.
— Пап, а что будет с ним дальше? — тихо спросила Марго.
— Он просто будет стоять, пока время не сотрёт его в пыль. Или… пока кто-нибудь не услышит, как по ночам он стонет от своих печальных воспоминаний, как скрипят его усталые балки, не забывшие тяжесть колоколов. Тогда, может быть, память камня перейдёт в душу человека. И всё начнётся сначала… — по-отцовски ответил дочери.
Я подошёл к стене и прильнул щекой к кладке. Кирпич был влажный и шершавый, будто кожа древнего великана. Под этой поверхностью дремала энергия бесчисленных дней, молитв, вздохов, запечённая в глину за два века. Закрыв глаза, я попал под могучий поток музыки. Ветер то гудел в пустых арках басами и тенорами хора, то выбивал дробь по уцелевшим рёбрам стропил, то шептался с сухой полынью у подножия, сочувствуя страданиям Храма. А Храм пел свою погребальную песнь — заупокойную мессу, реквием по самому себе: «Пощади меня, милосердный Господи Иисусе, и даруй мне покой. Аминь».
И песня коснулась струн памяти, заставив их отозваться во мне. Я не видел, а ощущал былое. Слышал гул голосов под сводами, что ныне открыты небу, звёздам и метелям. Различал торжественный рокот органа, сдавленный шёпот на исповеди, первый крик младенца у купели и приглушённый плач по усопшему. В этих стенах когда-то пребывала сама суть бытия — со всей сложностью человеческих чувств, а судьбы сплетались в единый узел, освящённый надеждой на милосердие.
Мне привиделось, будто я знаю и помню, как текла под сводами зембинского костёла жизнь во всей её полноте — с верой, радостью, страхом и горечью...
Вот холодный ноябрь 1812 года. Под сводами костёла Вознесения Девы Марии, выстроенного из кирпича всего три года назад, где пахнет воском, ладаном и кровью, исповедуется и умирает на руках полкового священника тяжелораненый французский генерал. В его остекленевших глазах отражаются огоньки свечей, а за танцем света и тени — призрачный облик того, кто привёл его сюда, к чужим, безжалостным снегам. Вижу коренастого, сутулого императора в заиндевевшей шинели: он стоит поодаль, растирая замёрзшие, почти нечувствительные пальцы, и уже не слышит тревожных докладов адъютантов. Наполеон размышляет о своём провале в России. О бескрайних русских просторах. О том, как пришлось спасаться бегством из московского пожарища и армии, и ему самому. О тысячах замёрзших и погибших солдат — и о том, как эта ледяная ночь бесшумно и неотвратимо поглотила его мечту об империи… Здесь, в этом месте гибели, чувствуется дыхание неотвратимой судьбы. Даже камень, кажется, вобрал в себя последний стон и вселенское изнеможение.
Осторожно, почти на цыпочках, обхожу храм. Рука тянется прикоснуться к массивным, полуистлевшим от времени деревянным дверям, но я удерживаюсь — боюсь потревожить чуткий сон, что объял эти камни.
Фасад костёла покрыт шрамами. Глубокие пробоины от автоматных очередей проступают на выщербленной временем штукатурке. Именно в эти стены врезалась война — страшная в своей слепой ярости: когда-то партизаны штурмовали засевших в храме полицаев. В тишине, что теперь обволакивает эти стены, мне чудится отзвук того яростного боя — отрывистые очереди, сдавленные крики, звон разбитого стекла. Я неспешно провожу пальцами по шершавому краю выбоины — и вдруг меня пронзает током военного прошлого. Не мысль, а ясное ощущение: здесь был он. Иван Гигель, родной брат бабушки Фаины, партизан бригады «Дяди Коли». В тот миг, должно быть, его щека прильнула к холодному прикладу винтовки, а взгляд, сузившись, ловил в прорези прицела движение в оконном проёме. Его СВТ выдыхала короткие языки пламени… Он не дожил до освобождения этих мест всего несколько дней. Летом 1944-го, 20 июня, в последнюю блокаду карателей "Баклан», двадцатитрехлетний Ваня погиб, чтобы другим была дарована жизнь. Долгая ли, счастливая ли — он об этом не думал. Он просто шёл на прорыв.
Сегодня, спустя более восьмидесяти лет, его безмолвие встретилось с моим. Иван — не герой из учебника, не памятник. Всего несколько скупых строк в корешке извещения, имя, которое редко произносят вслух, лишь тень в семейном альбоме. И кажется, что шрамы на фасаде через моё прикосновение передают мне Ванин последний привет. Не победный, не торжествующий, а человеческий. Полный той простой и страшной правды, что жизнь продолжается именно потому, что кто-то однажды сумел вовремя умереть.
Вот ещё одно мгновение, отражённое будто в старом потускневшем стекле и навсегда запечатлённое в памяти. Конец июня 1994 года. Мы, несколько десятков пилигримов, с мозолями на ногах и небывалой лёгкостью на душе, шли из Борисова в Будслав. На закате, утомлённые долгой дорогой, мы вошли под высокие, дышащие прохладой и запустением своды костёла. В торжественной тишине, под сенью молчаливых камней, наши голоса — сперва робкие, а потом набравшие силу, — поплыли вверх, к потемневшим от сырости фрескам. Совместные молитвы, песни облетая нефы, растворялись в закатном свете.В ту минуту нам искренне казалось, что чистота нашего порыва, этот хор молодых, не знающих сомнения голосов, растопит лёд равнодушия и забвения, что найдутся спонсоры и святыня, встрепенувшись, словно птица феникс, начнёт постепенно, чудесным образом оживать.Увы…
Сгущалась ночь. Руины, теряя четкие очертания, становились похожи на огромного, обезглавленного орла, сложившего каменные крылья. Мы уходили, унося с собой не холод покинутых стен, а открытия, совершённые в душе.
В наступившей темноте костёл уже не просто стоял между небом и землёй — он парил в этом промежутке. Прошлое навсегда вросло в его каменную плоть, но будущее не отменилось. Оно лишь сменило форму, перестав быть календарной датой и превратившись в вечность. Нас сопровождало не просто безмолвие, а благоговейный мир, рождённый от прикосновения к тайне.
Да, храмы умирают, как люди, завершая свой путь во времени, как и всё, сотворённое руками. Но смерть зданий — не конец, а возвращение. Они возвращаются к своей сути: от функции — к символу, от расписания служб — к вневременному присутствию. Это открытие, столь невероятное в своей простоте, дарило крылья. Оно было не просто надеждой, а уверенностью. Для неё. Для моей Марго, чьё дыхание в такт моему было самым убедительным доказательством настоящего. И для всех, кто, подобно нам, отважится когда-нибудь на это паломничество сквозь железную ограду — не для того, чтобы взять, а чтобы отдать: своё внимание, свою печаль, свои сомнения. А в ответ — сквозь холод вековых развалин — принять ошеломляющий дар: разливающееся в груди тепло доверия к миру и ту кристальную ясность, что позволяет жить не просто осмысленно, а с благодарной ВЕРОЙ!
«Ведь в этом — главное чудо», — думал я, уже теряя в темноте очертания руин. Храм выполнил свою работу. Он собрал под свои своды не нас, а наш миг понимания — и освятил наши отзывчивые сердца.
С каждым шагом возникало чувство, что будущее уже наступило… Мы уходили, чтобы стать его живым продолжением.
--
Вячеслав Полубинский
