Материя веры

Пролог.

Я проснулся в темноте. Шесть утра, Москва, спальня.

Правая рука не шевелилась. Я смотрел на неё — она лежала вдоль тела, пальцы не двигались. Попробовал пошевелить — ноль.

Страх пришёл не сразу. Сначала недоумение. Потом холодная волна от живота к горлу. Я сел, левой рукой взял правую — она безвольно повисла.

«Инсульт? — подумал я. — В тридцать четыре?»

Я ждал. Минута. Две. Пять. Пальцы не дёргались. Я уже набирал «112», когда мизинец чуть шевельнулся. Потом безымянный. Через двадцать минут руку закололо, зажгло, и я с трудом сжал кулак.

Утром я пошёл в поликлинику. Участковый терапевт, молодой парень в очках, выслушал, проверил рефлексы.

— Похоже на неврологию. Давайте дам направление к неврологу.

Невролог отправила на ЭНМГ. Но предупредила:

— Очередь большая, ждать придется долго.

На следующий день я сделал ЭНМГ и МРТ в частном центре.

— Всё в порядке, — сказала невролог. — Может, спите неудобно. Или стресс.

— А почему рука не двигалась двадцать минут?

— Транзиторные неврологические эпизоды. Бывают. Причины не всегда ясны. Приходите, если повторится.

Через десять дней рука онемела снова, минут на пятнадцать. Еще через месяц в третий раз.

Я перестал спать на правом боку. Записался к платному неврологу. Тот развёл руками: «Идиопатическое. Может, психосоматика. Может, редкая форма мигрени. Я бы не волновался, пока не усилилось».

Рука немела в четвёртый раз, когда зазвонил телефон. Это был мой главный редактор.

— Лёша, — сказал Вадим Сергеевич. — Приезжай. Есть тема.

Я не знал тогда, что моя рука станет главным свидетелем.

Глава первая.

Вадим Сергеевич встретил меня привычным «Присаживайся». Ему под шестьдесят, он прошёл путь от спецкора в Афгане до главреда. На столе стояла чашка с остывшим чаем.

— Лёша, ты веришь в магию?

— Нет.

— Вот и хорошо. Потому что я хочу, чтобы ты написал про неё расследование. Не разоблачение. Расследование. Почему девять с половиной миллионов наших граждан в прошлом году ходили к гадалкам и колдунам? Рынок — два с половиной триллиона.

— Откуда цифры?

— Данные «АТОЛа», чеки, опросы. Не важно. Важно другое: что там внутри? Люди не идиоты. Почему они платят?

— Потому что отчаялись.

— Это слишком просто. Копни глубже.

Он подвинул ко мне список.

— Вот твои эксперты. Академик Гусев. Профессор Корсаков. Социологи. Психофизиологи из Питера. Физики из Новосибирска. Выслушай всех.

— А вы? Вы верите?

Вадим Сергеевич отхлебнул остывший чай, поморщился.

— Я верю в то, что работает. А теперь — работай.

Я вышел. В кармане дрожала рука.

Глава вторая.

Кабинет Гусева пах пылью и старыми бумагами. На стене — портрет Ломоносова. Академик — сухой, подтянутый. Он не предложил чаю. Даже воды.

— Ваш редактор звонил, предупредил о теме, — сказал Гусев, не дожидаясь моего вопроса. — Алексей, я сразу скажу: магии не существует. Ни одно воздействие не подтверждено в контролируемых условиях.

Я подготовился к разговору, накануне проштудировал несколько статей про парапсихологию. Теперь хотелось услышать его аргументы.

— А как же эксперименты, которые проводят в институтах? В Питере, например, люди угадывают картинки.

Гусев поморщился.

— Вы про метод Ганцфельда. Объясню, как он устроен. Испытуемого, назовем его «приемник», помещают в звукоизолированную комнату. На глаза надевают половинки шариков для пинг-понга, освещают красным светом — это создаёт однородное поле. В наушниках — белый шум. Состояние сенсорной депривации. В другой комнате «передатчик» смотрит случайную картинку — например, пейзаж или геометрическую фигуру — и пытается мысленно передать её «приёмнику». «Приёмник» должен выбрать из нескольких вариантов ту картинку, которую, как он чувствует, передавали. Питерские и эдинбургские исследователи заявляли о результатах 32–35%.

— Это выше случайности.

— Формально — да. Но давайте посмотрим на воспроизводимость. — Гусев достал из стола папку, бросил на стол. — Вот подборка из шестидесяти семи попыток повторить эдинбургские эксперименты. Восемнадцать дали положительный результат, сорок девять — нулевой. Это называется «проблема тёмного архива», публикуются только удачные серии. Неудачные остаются в столах. В моей лаборатории мы ставили ганцфельд — ноль. Абсолютный ноль.

— А в Новосибирске? Генераторы случайных чисел выдают неслучайные результаты.

— Это восходит к принстонской лаборатории PEAR. Объясню принцип. Физический генератор случайных чисел — не программный, а аппаратный — использует квантовый шум, например радиоактивный распад или дробовой шум в полупроводнике. Он выдаёт последовательность нулей и единиц, которая по всем законам физики непредсказуема. Эксперимент заключается в том, что оператор сидит перед генератором и мысленно пытается заставить его выдавать больше единиц, чем нулей. За 28 лет в Принстоне накопили миллионы испытаний и заявили о статистически значимом отклонении — примерно на 0,02–0,05% от ожидаемого значения. Новосибирские группы работали по той же схеме.

— То есть эффект есть?

— Эффект на грани статистической погрешности. Его величина не растёт с числом испытаний, как должно быть для реального сигнала, а остаётся на уровне флуктуаций. Я сам повторил принстонский протокол на своём генераторе — десять тысяч испытаний, никакого отклонения. Если эффект существует, почему его не могут воспроизвести в независимых лабораториях?

— А академик Казначеев? — спросил я. — Он проводил эксперименты на Таймыре. Говорил, что у народов Севера есть телепатия, связанная с геомагнитным полем и широтой.

Гусев усмехнулся, но без прежней резкости.

— Казначеев — фигура неоднозначная. Давайте разберём по порядку, что он утверждал. В 1990-е годы его группа работала на полуострове Таймыр, севернее 73-й параллели. Они измеряли электроэнцефалограммы у местных жителей — ненцев, чукчей, эвенков — и якобы обнаружили, что в этом регионе повышается способность к дистанционной передаче мыслей. Казначеев связывал это с вариациями геомагнитного поля: мол, в высоких широтах магнитное поле ведёт себя иначе, и мозг может улавливать сигналы, которые на средних широтах затухают.

— А как же сбор без сговора? — спросил я. — В той же статье говорилось, что чукчи и ненцы могут съезжаться на сход в нужное место, не договариваясь по радио или телефону.

— Да, это один из его аргументов. Казначеев утверждал, что в условиях Заполярья существует некая «космическая антропоэкологическая связь» — люди чувствуют друг друга за сотни километров, синхронизируют свои действия. Он даже проводил опыты: испытуемый в одном посёлке мысленно передавал простые образы — круг, треугольник — другому в соседнем стойбище. Утверждал, что процент угадываний достигал 70–80% в периоды геомагнитных возмущений.

— И что в этом не так?

Гусев покачал головой.

— Во-первых, никто независимо не повторил эти эксперименты. Казначеев публиковался в сборниках своего института и в журналах, которые не требуют строгого рецензирования. Во-вторых, полевые условия на Таймыре невозможно контролировать так, как в лаборатории. В-третьих, даже если допустить, что эффект существует, его природа не ясна. Казначеев говорил о «геомагнитных волнах» или «торсионных полях» — но ни того, ни другого современная физика не признаёт.

— Но сам факт, что люди собираются без связи...

— Вы уверены, что они не договаривались? — перебил Гусев. — У них есть традиции, сезонные маршруты кочевок. Необязательно звонить по телефону, чтобы встретиться в условленном месте. Казначеев интерпретировал это как телепатию, но антропологи объясняют тем же, чем всегда — культурной традицией.

Он помолчал.

— Послушайте, я не отрицаю, что Казначеев был крупным учёным в своей области — в клеточной биологии, в экологии. Но его поздние работы — это уже не наука в строгом смысле. Это поиск чуда. А чудеса, как известно, не любят проверки.

— То есть вы не верите даже его полевым наблюдениям?

— Я верю в воспроизводимые результаты. Привезите группу чукчей в мою лабораторию в Москве, поставьте двойной слепой эксперимент — и посмотрим. Но Казначеев сам говорил, что «в бетонных стенах способности пропадают». Удобная позиция, эффект проявляется только там, где его трудно измерить.

Гусев встал, давая понять, что разговор окончен.

Мы пожали руки и попрощались. В коридоре пахло хлоркой. Лифт не работал, и я спускался пешком, считая ступени. Рука молчала. Но я всё время сжимал и разжимал её, проверяя.

Глава третья.

Институт мозга человека РАН. Вид на Неву, такую серую и свинцовую. Зарецкая — женщина с добрым лицом и очень острым взглядом. В кабинете тесно, на столе — ноутбук с треснутым углом, кружка с надписью «Мозг рулит».

— Гусев сказал, что ваши опыты не воспроизводятся.

Зарецкая вздохнула, поправила очки.

— Знаю. Но метод Ганцфельда требует определённого состояния. Вы не можете проверить силу удара боксёра, когда он спит. Гусев этого не понимает.

— А почему он не может повторить ваш эксперимент у себя?

— Потому что у него нет сенсорной камеры, нет натренированных операторов, нет терпения. Он ставит опыт раз — не получилось. И всё. А мы ставим двадцать раз, отсеиваем помехи, учимся. Это как спорт.

— То есть магия требует тренировки?

— Не магия. Навык. Передача информации без известных физических носителей — это навык. Как игра на скрипке.

— А вы сами верите?

— Я верю в данные. Данные показывают, что эффект есть. Механизма я не знаю. Меня это бесит. Иногда он пропадает на месяцы, и мы не понимаем почему. Но это не значит, что его нет.

Она сняла очки, протёрла их.

— Но кроме ваших приборов, — сказал я, — есть ведь и полевые исследования. Антропологи, которые сами участвовали в ритуалах и видели необъяснимое. Как к ним относиться?

Зарецкая усмехнулась.

— Вы про Эдит Тёрнер? Или про Харнера?

— Про обоих.

— Тёрнер в Замбии наблюдала духа во время ритуала ихамба. Она была не просто туристкой, а ученицей Виктора Тёрнера, классика антропологии. Она участвовала в ритуале исцеления, который проводила местная целительница. В состоянии транса она увидела, как из тела больной выходит «тёмный студенистый сгусток» — именно так она его описала в книге «Переживая ритуал». После этого больная, по словам очевидцев, пошла на поправку.

— А Харнер?

— Харнер — выдающийся антрополог из Нью-Йорка, в 1960-х поехал в Амазонию изучать шаманов племени конибо. Он тоже не оставался сторонним наблюдателем — выпил аяхуаску. В трансе он пережил «полёт души», видел своё тело со стороны, пролетал над джунглями, встретил двух шаманов, которые объяснили ему, как лечить болезни. Но самое интересное — потом подтвердились детали, которых он не мог знать. Например, он описал внешность шамана, которого никогда не видел, и тот действительно существовал. Он назвал растения, которые использовались в ритуалах, хотя ботанических справочников у него не было. В общем, его книга «Путь шамана» стала бестселлером не случайно.

Зарецкая покачала головой.

— Но знаете, что скажет Гусев? «Субъективный опыт, галлюцинация, неконтролируемые условия». А вы, Алексей, как думаете? Если бы вы увидели своими глазами нечто подобное — списали бы на галлюцинацию?

— А вы?

— А я скажу: эти люди рисковали репутацией. Их наблюдения — это данные. Другого рода, чем мои осциллограммы, но данные.

Закончив разговор, я шел по улице, моросило, вода затекала за шиворот. Я подумал о своей руке. Если Зарецкая права, то моё онемение может быть не болезнью, а чем-то другим. Чем — я не знал.

Глава четвёртая.

Там же, в Петербурге, я встретился с Корсаковым, бывшим священником, а ныне антропологом. Его кабинет был завален книгами о шаманизме, в углу лежал бубен с оборванной кожей. Сам он грузный, в клетчатой рубашке, на столе — чай в гранёном стакане и пачка дешёвого печенья.

— Были у Зарецкой? — спросил он. — Рассказывала про свои 32%?

— Да. И про навык. И про Эдит Тёрнер с Харнером.

Корсаков хмыкнул.

— Тёрнер… Хороший антрополог. Честная. Но вы знаете, что её коллеги до сих пор спорят, что она увидела? Галлюцинация? Случайность? Или она действительно зафиксировала нечто, что не вписывается в картину мира?

— А вы как думаете?

— Я думаю, что антрополог не может вынести за скобки своё присутствие. Если ты участвуешь в ритуале — ты уже не объективный наблюдатель. Психолог Стэнли Криппнер, кстати, возил ЭЭГ на шаманские церемонии и пришёл к тому же выводу: полной объективности не существует.

— То есть вы не верите даже своим коллегам?

Корсаков отодвинул стакан.

— Я верю в то, что можно перепроверить. А перепроверить опыт Тёрнер невозможно — ритуал был один, дух явился один раз. Наука не строится на единичных случаях. Но… — Он помолчал. — Я не говорю, что она лжёт. Я говорю, что я не знаю.

— А моя рука? — спросил я, неожиданно для самого себя. — Она немеет уже четвёртый раз. Врачи разводят руками. Я думал, это просто неврология, но теперь, после всего, что вы рассказали… — я запнулся. — Может, это не болезнь? Может, сглаз, порча? Или что-то в этом роде?

Корсаков посмотрел на меня внимательно. Впервые за весь разговор, без иронии.

— Неврологи сказали «идиопатическое»?

— Да.

— Значит, правда не знают. Бывает. Но это не магия. Это просто пробел в медицине. Их больше, чем вы думаете.

— Но вы же сами говорили про антропологов, которые видели необъяснимое. Почему моя рука не может быть таким же случаем?

Корсаков вздохнул.

— Потому что, я уже говорил, единичный случай — не доказательство. У вас может быть редкая форма мигрени, компрессия нерва, которую не видно на МРТ. Всё что угодно, кроме колдовства. Я понимаю, хочется найти таинственную причину, но чаще всего за таинственным скрывается просто неизученное.

Он помолчал.

— Но я вижу, что вы не успокоитесь, — сказал Корсаков. — Вам как журналисту, все нужно проверить самому. Поэтому, если хотите, поезжайте в Тыву. Там есть шаманка, Айдынмаа. Я с ней знаком. Она не обещает чудес, но показывает то, что трудно объяснить. И она не боится приборов, в отличие от многих.

— То есть вы верите, что она может что-то сделать с моей рукой?

— Я верю, что вы получите опыт, который заставит вас сомневаться. А сомнение — это самое полезное для вашего ремесла. И потом, — Корсаков усмехнулся, — если она не поможет, вы хотя бы перестанете думать, что на вас порча.

Я кивнул. Впервые за разговор я почувствовал, что Корсаков не просто отмахивается от моей истории.

Он встал, пожал мне руку:

— Если поедете, то потом обязательно расскажите о впечатлении.

В гостинице я не спал. Ворочался, смотрел в потолок, думал о руке. Она не немела уже неделю, но это спокойствие пугало больше, чем приступы. Я решил ехать к Айдынмаа.

Глава пятая.

Перед поездкой в Тыву я вернулся в Москву, где у меня ранее была запланирована встреча с социологом, которая специализируется на изучении веры в сверхъестественное. В кабинете — графики на стенах и запах кофе. Громова, женщина в строгом костюме, короткая стрижка. Она говорит быстро, чётко. На запястье её левой руки, тонкая нитка, завязанная в три узла.

— 83% россиян верят в сверхъестественное. 85% хотя бы раз обращались к магам и гадалкам. Но 84% говорят, что больше не пойдут. Стыд. Человек заплатил за приворот, а не сработало. Признать обман — значит признать себя дураком.

— А почему люди вообще идут?

— Потому что психолог скажет: «Работайте над собой». А маг скажет: «Я всё сделаю за вас». Отчаяние хочет чуда, а не труда.

Она замолкает. Поправляет рукав блузки, чтобы прикрыть нитку. Я молчу.

— Знаете, — говорит она тише, — я сама хожу. Не к магам. К одной бабке в Твери. Раз в полгода. Моя мать ходила к ней двадцать лет, пока не умерла от рака. Бабка её не вылечила. Но мать говорила: «После неё мне легче дышать».

Громова достаёт из ящика стола старую фотографию. Женщина с уставшими глазами, похожая на неё.

— Я социолог, я знаю, что это самовнушение. Но знаете что? Мне плевать. Это дешевле психотерапевта и не требуется объяснять, почему у тебя развалилась жизнь.

Она смотрит на меня в упор.

— Вы про другое спросите. Про то, почему умный человек платит за то, чего не существует. А я вам отвечу: потому что иногда очень нужно, чтобы кто-то просто сказал «всё будет хорошо». И плевать, верит он сам или нет.

Я не нашёлся, что ответить.

Глава шестая.

Через неделю я уже сидел в самолёте до Кызыла. Город встретил меня сухим морозом, низким оранжевым небом, бродячими собаками у вокзала. Айдынмаа жила на окраине, в обычной избе, только с табличкой «Центр традиционной тувинской медицины».

Внутри пахло можжевельником и сушёными травами. На стенах — бубны, ритуальные одежды, металлические подвески. В углу — старая швейная машинка «Зингер», накрытая тряпкой.

Айдынмаа была женщина лет пятидесяти, в длинной юбке, шерстяной кофте, лицо спокойное, без косметики. Волосы собраны в пучок, заколка пластмассовая, сломанная — скреплена скотчем.

— Звонили про тебя, — сказала она по-русски с лёгким акцентом. — Хочешь проверить?

— Да. Честно.

— Привёз свои приборы?

Я кивнул на человека, который расположился за моей спиной. Это был Игорь — мой старый приятель, аспирант кафедры нейрофизиологии в одном из московских институтов. Я уговорил его поехать со мной в Туву за небольшие деньги и обещание интересных данных. Он сидел в углу, мрачный, и распаковывал портативный электроэнцефалограф.

Айдынмаа посмотрела на него, потом на меня.

— Сиди. Не сопротивляйся.

Игорь подошёл, надел мне на голову эластичную шапочку с электродами. Я чувствовал холод проводящего геля на коже.

— Говорить буду тихо, — сказал он. — Если услышишь — молчи, не кивай. И постарайся не моргать часто — артефакты пойдут. От бубна они всё равно будут, но хоть без моргания обойдёмся.

Айдынмаа надела халат — расшитый, с зеркалами на груди. Взяла бубен. Сначала била тихо, потом громче. Ритм — с паузами, которые казались бесконечными. Вибрация проходила сквозь грудную клетку. Где-то в животе заныло.

Она запела. Я перестал понимать, где я. Пол исчез. Стены исчезли. Остался только звук.

Дальше — провал.

Я очнулся от того, что кто-то тряс меня за плечо, это был Игорь. Лицо у него было бледное, напряжённое.

— Ты как? — спросил он.

Я не сразу понял, где нахожусь. Голова тяжёлая, язык ватный. Попробовал пошевелиться — правая рука снова онемела. Пальцы не двигались.

— Не шевелись, — сказал Игорь. — Сейчас пройдёт.

Айдынмаа стояла в углу, опустив бубен. Смотрела на меня спокойно, без удивления.

— Что случилось? — спросил я хрипло.

— Ты выпал, — ответил Игорь. — Минуты на три. Потом она ударила в бубен — один раз, сильно. Ты дёрнулся, открыл глаза. Но рука...

Я посмотрел на правую. Она потихоньку оживала — сначала закололо кончики пальцев, потом жжение пошло к запястью. Я с трудом сжал кулак.

Айдынмаа молча вышла. Я повернулся к Игорю.

— Что там приборы?

Он поднёс ноутбук. На экране — спектрограмма, разноцветные пятна на чёрном фоне.

— Первые три минуты — норма, — начал он, водя пальцем по экрану. — Альфа-ритм. Потом альфа упала, выросли тета и дельта. Это похоже на изменённое состояние сознания, как при глубокой медитации.

— А дальше?

— А дальше самое странное. — Он перемотал запись. — Вот смотри. Это височное отведение, левое. За триста миллисекунд до того, как она ударила в бубен, у тебя появился острый всплеск. Форма не эпилептическая — я проверил.

— Что значит «за триста миллисекунд до удара»?

Игорь ткнул пальцем в экран.

— Вот здесь, смотри. Твой мозг затих, как перед приступом. А вот это — всплеск. Понимаешь, что значит — за 300 миллисекунд до удара? Это быстрее, чем нервный импульс от уха до коры. Ты не мог услышать бубен и среагировать. Ты знал — до того, как звук родился.

Игорь поднял глаза. Он был бледен, даже губы побелели.

— Это значит, что твой мозг среагировал до того, как она ударила. Либо ты предсказал будущее. Либо она каким-то образом… — он запнулся, — я не знаю. Я такого раньше не видел.

Мы помолчали. В сенях зашуршали куры, Айдынмаа, видимо, кормила их.

— Может, артефакт? — спросил я.

— Я проверил. Не похоже. — Игорь захлопнул ноутбук. — Мне нужно переспать с этим. Завтра ещё раз посмотрю.

Вернулась Айдынмаа. Встала в дверях, скрестив руки на груди.

— Спи, — сказала она. — Завтра поговорим.

Глава седьмая.

Игорь сказал, что ему нужно проветриться, и ушёл на улицу. Я остался один.

Горела лампочка под жестяным абажуром. За окном выли собаки.

Я смотрел на свою правую руку. Обычная. С родинкой на запястье. С коротко остриженными ногтями. Я дотронулся до неё левой. Тёплая. Живая. Попытался вспомнить онемение. Ту пустоту. Чужеродность. И не смог.

Я достал телефон. Написал Корсакову: «Рука онемела в трансе. ЭЭГ — реакция до удара. Вы говорили, что чудес не бывает. Что скажете?»

Ответ пришёл через десять минут: «Не знаю. Приезжайте — поговорим».

Я выключил телефон, лёг на лавку, накрылся тулупом — пахло овчиной и дымом. Уснул под звук бубна, который всё ещё звучал в голове.

Утром я проснулся от того, что кто-то поставил кружку на стол рядом с моей головой. Айдынмаа. В руках — дымящийся чай в пиале. Сама уже в обычной кофте, волосы распущены.

— Ты сам решишь, — сказала она. — Моё дело — показать. Твоё — верить или нет.

— А что ты показала?

Она усмехнулась, села на лавку напротив.

— По-вашему, рука немеет, потому что нерв зажат. А по-нашему, потому что её ээрен ушёл.

— Что значит ээрен?

— Дух-хозяин. У каждого органа, у каждой части тела есть свой хозяин.

Я помолчал.

— И куда он уходит?

— Туда же, откуда приходит. В мир духов. — Она кивнула на бубен, висящий на стене. — Во время камлания я звала его обратно.

— Зачем ему уходить?

— Причин много.

Она встала.

— Наши старые люди говорят: человек — это не один дух, а целый хор духов. Каждый орган поёт свою песню. Когда хор расстраивается — человек болеет. Моё дело — услышать, какой голос пропал, и позвать его назад.

И уже взявшись за дверную ручку, замерла.

— А ты думай.

И вышла в сени.

За закрывшейся дверью послышалось, как она говорит что-то курам.

Эпилог.

Я сидел на балконе, курил, смотрел на вечернюю Москву. Правая рука лежала на перилах. Спокойная. Живая.

Рука была моей. Но я смотрел на неё иначе.

Докурив, я открыл ноутбук и начал печатать.

Статья вышла через неделю. Гусев назвал её “журналистской профанацией”. Корсаков промолчал. Рука с тех пор больше не немела. Но я так и не понял — то ли Айдынмаа вернула духа-хозяина, то ли неврологи ошибались. И, честно говоря, уже не хотел знать.