ЗАПИСКИ ЗАТВОРНИКА
Пора творческая – осадками и хладом: неделю уже промозглые, непрерывные дожди; иной раз, не по чину, – гром и молнии… Листва местами ещё зелена, но многие дерева желтеют всё более и как бы засыпают. Разноцветною листвою усыпано всё округ – красивая, но грустная картина… Что, как писалось годы назад – о такой же, но почему -то другой осени? Вот эта картинка будто бы удалась более, та – менее. Чем же сталось Слово – что привнесено, что утеряно? В происходящей перемене значимо теряешь в тексте необходимых красок; в ожидании предзимья – ревнивой душою стеснён: однажды обозначивший ту самую, именную, давнюю осень и по ней, в памяти запечатлённой, скучаешь…
Осень – «дама» зрелая; она одинока в грусти, ибо грусть есть чувство неделимое; она многолика – в желто-красных листьях, в лучике пока еще щедрого солнца сквозь теряющие наряд ветви.
Год клонится к закату, время быстро изничтожит и этот, казалось бы только что начавшийся – сожрёт без следа и события его разные и следующие за ними итоги. Всё как-то быстро происходит: крутишь шеей вслед за истечением своим, да знаешь – мимо тебя всё, ты не участвуешь в сей карусели из мгновенных перемен, а только охватываешь (да выпадет тебе) ускользающий хвост бытия существом своим, да отпускаешь – в прорву.
А за окном… В который раз уже пишу я это «за окном», и окно это словно одно на всю жизнь: за ним мир – то весенний, то осенний, то печальный, то радостный, и не всегда в том сезонам соответствие. И скорее это деревья, это дожди, это цвета и птицы смотрят в меня, а не я на них, так уж я пишу…
А за окном… Дождь мелкий, нудный, даже тревожный, оттого, верно, что надолго. Не мёрзло ещё, не по-зимнему; самый слабый ветерок; зелёно-красные птички весело пасутся в почерневших ветвях – там есть ещё чем поживиться; старые, высокие берёзы, высокие чистой нежностью своей уже тем, что берёзы, белеют тихой надеждой на фоне траурности тротуаров, усыпанных листьями, и это единственно белый цвет округ…
Един и я для этой осенней картины, замерший в раме окна; единая рама – на весь белый свет, и что в ней от Природы, что от случая? И я, глядящий из обрамления обыкновенности и недолговечности своей, впускаю в себя счастье жить вот этой поздней осенью, впитывать её печали.
Гони, гони, природа, своих пристяжных далее: вот и ноября робкое солнышко – для озябшего дремотного утра, опосля ушедших восвояси сумрачных и дождевых дней. Лист, подмёрзший и сухой, тихо ложится оземь… Живопись уже довлеющей до кармина и охры натуры, созданной словесной кистью рассказчика, впрочем, в ней и зелени вдосталь: она ещё в яви и яркости – и в пожухлых писаниях, назло автору, будто и посвежела и воспрянула; лишь кое-где, коричневыми плодами засыпавшие асфальт, голые каштаны выдают время глубокой осени…
Её переменчивость, от яркой и кричащей многоцветности к пожухлой дреме тиши, длящаяся для тебя, влюбленного в этот сезон этак лет уже пятьдесят кряду, значимо все более.
И для собственного спокойствия и уразумения придумывается безопасная и мирная вечность и ею пишется – под несомненное нечто означающий листопад и ничто другое не надобно, когда, вглядевшись в седину всеобщего проходящего и вслушавшись в шелестение лет, ты вдруг бросаешься вовне – от трагической обречённости Сегодня к расцвеченным осенью полянам Прошлого.
-----------------------------------------------------------
