О прошлом...

(Фрагмент из книги)

Никто не знает своего времени вполне.

Ничто плохое − не навсегда, но и ничто хорошее не может продолжаться вечно.

И всякому хорошему, как и любому плохому, в реальной жизни когда-то наступает конец. Зато в памяти человеческой надолго остается место людям и событиям, которых и след простыл. Так же − и в моей памяти, хранящей теплые неостывающие угольки впечатлений прошлого. В моей старой записной книжке сохранились многие люди, их адреса и телефоны. Где они теперь? Про некоторых − знаю, про кого-то только догадываюсь, а иных − большинства из них − уже нет в живых.

Вот, из последних, чаще всего вспоминаю Ильину Нину Александровну, соединившую меня своей судьбою с девятнадцатым веком. В детстве я часто приезжала из Новгорода Великого в Москву, к нашим родственникам. Иногда − к моей бабушке, а иногда − к папиной сестре Зое Николаевне. Она жила тогда во Всеволожском переулке, недалеко от метро Кропоткинская. Всеволожский переулок я успела полюбить. Дом, где она жила, сливался с рядом таких же крепких домов, изгибающих короткой дугой узкий переулок. Квартира была на первом этаже, огромная, коммунальная, с длинным темным коридором, с какой-то средневековой кухней и черным ходом. Тетушка занимала маленькую вытянутую комнатку с окошком в тупичок, рядом с ванной и кухней. Остальные комнаты − и располагались по-разному, и были разной площади… В некоторых мне удалось побывать, в другие − только заглядывать. Жутко интересно! В квартире годами почти ничего не менялось, только подрастали дети соседей…

Я в те годы, то есть в 1960-е годы, уже писала довольно ладные стихи, и тетя Зоя решила меня познакомить со своей соседкой, Наталией Викторовной, библиографом Валерия Брюсова. Тогда эти имена мне ничего важного не сообщили, но познакомиться − это было можно.

Я спросила:

– Только что же я ни разу не встречала эту Наталию Викторовну в коридоре? Она что − дома не бывает? И где же ее комната?

– Ее комната рядом. И дома она не то, что бывает, а даже нигде, кроме дома, почти не бывает. Просто она выходит на кухню очень редко. Ей вообще трудно передвигаться. Она больна.

– Больна? А… А кто же ухаживает за ней?

– Ну, к ней приходят разные люди, да и соседи не забывают ее. Мы все довольно дружны, ты же видишь.

…Наталия Викторовна вскоре пригласила нас к себе. Когда я вошла в ее комнату, меня просто поразили две вещи: «музейный» характер ее обстановки и теснота пространства, в котором этот музей находился, хотя ее-то комнату назвать маленькой нельзя никак! Комната была похожа на старинную шкатулку, до краев наполненную разными ценностями. Это был не столько музей, но, скорее, архив в интерьере, каких я еще не видела. Письменный стол занимал чуть ли не половину свободного пространства. Он был просто перегружен стопками бумаг и книг, оставлявшими островки площади для размещения малахитовой чернильницы, нескольких вычурных статуэток и массивной настольной бронзовой лампы. Книги лежали даже на полу. Книжные шкафы и полки были до отказа забиты папками и бумагами так, что дверцы едва закрывались. Было видно, что на некоторых папках написаны номера. У нас дома тоже было много книг, но чтобы столько, и в одной комнате – такого даже папа представить бы не смог! Сама Наталия Викторовна сидела в широком кресле между диваном и письменным столом. Я поняла, почему ей трудно передвигаться − она была очень полной, и полнота ее была болезненной. Особенно тяжелы были ее ноги, наверное, это была «слоновая» болезнь.

Как же ей, должно быть, трудно было даже приподниматься, а не то, чтобы ходить!

Запах мяты и лекарств казался мне бальзамирующим эту комнату, это время, эту женщину… Кто такой был Валерий Брюсов, я узнала гораздо позже, а Наталия Викторовна уже столько лет хранила, разбирала и систематизировала его личные архивы, в которых могла разобраться только одна она. Зимой и осенью она жила в Москве, а на лето, если могла, выезжала в Тарусу, где разбирала какие-то другие архивы, по-моему, семьи Цветаевых.

Она сказала мне:

− Я читала, читала некоторые твои стихи, что мне передала Зоя Николаевна. Деточка…Прочти что-нибудь.

Я прочитала два своих стихотворения. Она задумалась.

− Деточка… Тебе, наверное, надо будет в чем-то помочь, да у меня другие дела. Ты же видишь… А я познакомлю тебя с моей хорошей приятельницей Ильиной Ниной Александровной. У вас найдется, о чем поговорить. Ты ее не стесняйся. Хорошо? Ты ведь еще не скоро уезжаешь? Тогда сегодня же ей и позвоним, вы и успеете повидаться. Ладно?

…Так и познакомилась с Ниной Александровной.

Никогда не знаешь, что будет с тобою завтра и даже сегодня… Девочка из провинции, какой я тогда и была, довольно быстро доехала от Кропоткинской до станции Арбатской. Прошла через скверик, почти сразу нашла нужный дом в Скатертном переулке, так мало напоминающий тот, на Всеволожском переулке, в котором жили Зоя Николаевна и Наталия Викторовна. Переулок был типичный, московский, но скученной тесноты домов тут не было. Столица облюбовала и сохранила его почти в том виде, в каком он был сто лет назад. Дом был похож на особняк и просился для чего-то другого, чем обыденная жизнь. Для чего − про это я сочиняла каждый раз заново, когда по дороге к нему уже видела издалека его знакомые очертания.

Нина Александровна позже рассказала мне, что когда-то это был частный дом, и его в царское время сдавали или продавали квартирами. Их семья поселилась здесь в начале двадцатого века, когда их родители переехали в Москву с Поволжья, чтобы обосноваться и заняться образованием своих двух девочек. Нина была младшей в семье. Если я правильно запомнила, они − из поволжских немцев, старинных немецких аристократов, и девичья фамилия у Нины Александровны была Дейч, Нина Дейч. В этом доме им подошла большая просторная квартира в пол-этажа. Жили дружно и интересно… Отец занимал какой-то пост, мама заботилась о воспитании и образовании дочерей. В то время так жили многие. Время шло… Когда Нина Александровна вышла замуж, жизнь уже была совершенно другой. Годы революции, да и последующие годы она описала мне на примере своей семьи, своей квартиры...

2002 год