Чужак

Осень серебристыми нитями плела кружевную косынку, готовя природу к зиме. Времена года, как и часы жизни, быстротечны. Коловорот судьбы нещадно стирает очертания лиц, фамилии, имена. Время забирает лучших и самых дорогих. Люба на цыпочках пробралась к окну. Небо покрыто низкими серыми тучами. Думы женщины о прошлом тяжеловесно тащатся вслед за тучами. Почему она с предосторожностью относилась к так называемому «папе». Вспоминала хмурый день. Кроме неё в семье три брата и сестра, старший женился, дома не жил. Мать предупредила, привезёт сослуживца, если понравится, то будет помогать по хозяйству.

– По хозяйству. Почему не сказать, что станут сожительствовать?

Они сидели в зале. Люба нарисовала кленовый листок. Митяй дорисовал глазки, носик и рот. Листик заулыбался.

Дверь, долгожданно скрипнув, распахнулась.

– Здравствуйте, – голубоглазый мужчина в тёмно-синем пальто, как и у матери, был похож на актёра Бори́са Андре́ева из фильма «Сказание о земле Сибирской».

Кира смущенной школьницей спряталась за спиной громилы. Пауза затягивалась.

– Проходите, – осмелился Митяй. – Чайник горячий.

Все облегчённо выдохнули. Кира ткнула незнакомца в бок, давай обживайся, знакомство состоялось.

Люба вытащила фотоальбом, перелистывая страницы, остановила взгляд, где она на октябрьской демонстрации в городе. Мать с отчимом в драповых пальто, Люба в голубой куртке. Снимок чёрно-белый, это память высветила цвета. Мать тогда светилась от любви. В дяде Стёпе проснулся в свои пятьдесят – холостяк, но он имел не одну отсидку. По малолетке за драку попал и покатило – освободился, напился, разодрался, в тюрьму. Такое вот «счастье» привалило.

– По хозяйству, – повторила Люба.

По хозяйству верзила не умел делать ничего, но старался. Забор поправить – запросто. Мать подсказывает, он брёвна вкапывает, доски приколачивает. Навоз выкидать? Не проблема! На сенокосе себя показал, зачем в копны сено сносить, в рулон закатаем, быстрее получится. Мать возмущалась:

– Стог загорится – сам будешь перемётывать. – И стог не загорелся.

Семья вздохнула с облегчением – на две зарплаты жить легче. Купили диван, холодильник, трельяж. Дядя Стёпа среднему сыну предложил купить мотоцикл. Пётр без троек учился и понимал, что скоро уедет, согласился на мопед, можно ездить без прав. Младшему брату идея понравилась!

Любу чужак баловал, то коньки новые, то лыжи, то часы с плоским циферблатом. Она на радостях назвала папой, он так обрадовался, что хотел удочерить. Мать отговорила, усыновлять так всех. Кира заметила косые взгляды на младшенькую.

Люба никому не посоветовала бы связываться с бывшим осужденным. Нутро зека даст о себе знать. Так и произошло. Дядя Стёпа показал на что способен, приехав с работы навеселе, пустил в полёт ложки, плошки, поварёшки. В зале стулья закружились над столом. Люба боялась, чтобы «новый папа» не разбил зеркало трельяжа. Мать еле утолкла его спать. Подобные будни вошли в систему, после получки и аванса в доме всё приходило в движение. Мать с сослуживцем работали в Спиртодрожжевом цехе, мастера смен выдавали два раза в месяц по чикушечке спирта, так сказать, чтоб не воровали.

В семье, где отца не видели пьяным, поведение чужака вызывало отвращение. Но он так обаял, что первое время его причуды прощались.

Люба вспомнила. Суббота. Она намыла полы, а чужак получил аванс, и в грязных башмаках прошлёпал по комнатам, и пепел с папироски везде натряс. Ей хотелось задушить этого монстра. Да разве справится маленькая девочка с пьяным гигантом? Люба убежала к подруге. Когда вернулась, чужак громко храпел на новом диване. После этого мать предложила Степану в такие дни оставаться в городе. Чужак отказался, его всё встраивало.

Однажды Степан на крыльце при соседях разорвал в клочья не только рубашку, но и двадцатипятирублёвую купюру за то, что сосед попросил его пойти лечь спать. Утром чемодан со вещами стоял у порога.

Ах, каким восхитительным был рассвет! Небесное светило вместе с сердечками детей прыгало от радости – враг повержен! Да радость оказалась недолгой. Хмель вышел, чужак вернулся. Чем он мать брал? Походы туда-сюда вошли в привычку. Напился, забрал чемодан, уехал в город. Выходился, вернулся в семью. Трагедией для детей стало пристрастие мамы к выпивке, ей тоже выдавали «веселящий суррогат». Воспоминания колючей цепью сковали горло. Люба плеснула в чашку воды, смочила губы.

– Кому нужны чужие дети? Да ещё пятеро?

Той осенью дедушка с бабушкой отмечали золотую свадьбу, их всех пригласили. Дядя Стёпа противился:

– В доме соберутся дети, внуки, а кто я? Чужой дядька.

Мать настояла. Все пошли на торжество. Дом у деда большой. Из кухни в зал раскрыли распашную дверь, столы по обе стороны. Гости еле-еле поместились: семеро детей с женами и мужьями, двадцать внуков, плюс сестры деда и бабули. Поздравления и подарки юбилярам сыпались со всех сторон. Очередь дошла до мамы. Они дядей Стёпой встали. Мать замешкалась, чужак со свойственной ему нежностью посмотрел на стариков.

– Дорогие мои, пятьдесят лет вместе – это подвиг. Война не смогла разлучить, настолько крепка ваша любовь и верность. Вы воспитали хороших детей, все сегодня здесь. Гордитесь внуками, ждёте правнуков. И не я должен быть за вашим столом. Ваш сын должен был сидеть тут. Но судьба злодейка. – Чужак сделал паузу. – Я здесь. Я! Волк – одиночка, у которого ни кола, ни двора, ни жены, ни детей. Моё израненное сердце зачерствело. Я был никому не нужен. Верите? Даже своей матери. Но я ожил! Вы приняли в семью, как родного, будто я ваш сын! Сердце не может растаять, как кусок сахара, оно по-прежнему твердое, как камень, но чистые, оно напиталось солнечным светом благодаря вам, вашей доброте. Примите поздравления и подарки… Чужака не слышали, вспомнили отца Любы, вытирали слёзы. В доме повисла тоска по утраченной родной душе.

Люба захлопнула альбом, как же трудно пришлось чужаку в их семье: дядя Стёпа пытался угодить детям, помогал матери. Да, он срывался, но оставался беспредельно честным и преданным, был их защитой от любых невзгод.