Книжное знакомство: представляем книги конкурсной серии "Славянское слово"

«Станет слово нитью путевой»

Пространственно-временные измерения в поэзии Татьяны Жилинской

Татьяна Геннадьевна Жилинская – поэт, актриса, бард, режиссёр, талантливый преподаватель музыкальных и театральных дисциплин, человек, обладающий исключительным музыкальным и поэтическим вкусом. Вероятно, отсюда идёт и разнообразный жанровый репертуар её творчества, в котором нет размытой малосюжетности, чем, не секрет, страдает наше литературное поле белорусской и русскоязычной словесности. До сих пор были известны три сборника её поэзии: «Двое» (2013), «Вечерок у телевизора» (2017), «Странствующие гиперболы» (2018). И вот новая книга – «Из окраин», в которой само название говорит о метафорической глубине смыслов. «Веди в запретные места, / До самой сладкой из моих агоний…» – напишет поэт в стихах «Четыре темы». От сборника к сборнику что-то меняется в стиле и манере её письма, и проступают чётче «запретные места», потаённые «запруды», самые сокровенные темы.

Поразившие меня строчки «Из окраин лазурных и сахарных...» открывают эту необычную книгу:

Вырождаясь, рожая и жалуясь, / Усмиряя и каясь в грехах,

Я ломала себя, запоздалую, / На фальшивых, дрянных языках.

Собирала по фишкам, по катышкам, / Отодрав ярлыки прежних лет.

Допускала соринки и пятнышки, / Чтоб эскиз был похож на портрет.

Распрямлялась, рыдая и радуясь, / Убеждала: что вкривь – то не вкось…

Получила себя заурядную, / Маскарадную, «белую кость».

Не сейчас… / Не сегодня, не куплено…

Не продать, да и не подарить… / Хорошо бы обратно, потуплено

В те запруды нагою ступить. / И почувствовать росное, грешное,

Что роняется лаской, плывёт / Из далёкого детского, нежного,

Словно олово – имя моё…

Но литература и поэзия тоже определяют имя. А современная литература – это уже крайне сложно: полное отсутствие единства, в то время как постмодерн и метамодерн наступают. Альтернативные формы стремятся вписаться в литературный процесс, так или иначе требующий обновления. И Татьяна Жилинская, преодолевая собственные «окраины», творит на границах литературы, тесно соприкасаясь с другими областями знаний и видами искусства. Композиционную структуру книги, всех её пяти разделов, скрепляет единство смыслов, неожиданность стилистических подходов. Собранные в ней произведения можно читать, открывая сборник на любой странице. И при этом всякий раз будет поражать своеобразный принцип осмысления реальности – способность поэта к самоанализу, импульсу и психологической рефлексии. Технология не списывания, а создания реальных чувств, многослойных, утончённых. Мы видим мир изнутри, лишённый зон табуирования:

Обрывается повесть, больше ей не до нас.

Меньше мучает совесть, значит, скоро предаст.

Впрочем, это неважно чья, с какой стороны…

Эпатажно, вальяжно превратимся в иных.

Стихи «Обрывается повесть» лишь убеждают в том, насколько нам не хватает смелости сказать правду о нас же самих. Личный опыт, внутреннее состояние творческой свободы, а не внешние табу, выходят у Татьяны Жилинской на первый план. Родина её поэзии – это культура, сквозь которую она воскрешает забытые образы русской и белорусской ментальности. Культурное поле находится в ней самой. Автор во многом становится частью культурного пограничья, как и русскоязычная литература становится органической частью белорусской литературы. Но есть ли социальный статус в белорусской культуре, предусматривающий диалог двух взаимосвязанных литератур? Русскоязычные и белорусскоязычные поэты разделены. Однако так или иначе нужно преодолевать сформировавшиеся барьеры, а эстетические барьеры, как известно, ломаются на протяжении нескольких поколений. И так ли необходимо поэту вписываться в общий контекст, которого, по большому счёту, не существует? Некую словообразовательную модель, напоминающую сладкое покушение на высокую словесность, читатель наблюдает в стихах «В сезонное “сейчас” пришла зима без снега…», в которых проявляется смелость собственного видения той или иной ситуации:

А дзесці снег ідзе… ўсё наканавана – / И имя, и судьба, и муха в янтаре.

Паслухай, я спяю пракураным сапрана / О том, что мелкий дождь наивен в декабре.

Всё как бы предрешено: и имя, и судьба, – неожиданная ассоциация кажется мне в высшей степени уместной, сохранившейся, как муха в янтаре, в одной лишь удивительной идиоме. Она заключает в себе и парадоксальные смыслы двуязычия, смешения речи, когда в любом случае тебя ждёт языковое одиночество, душевный разлад, когда ты вынужден выступать в роли некоего стороннего наблюдателя:

І зажуруся зноў, як быццам – вінавата, / У тым, што снег ідзе не зараз і ў прасак…

В том, что мою строфу, за грешное – расплату, / На разных языках заставят написать.

Потребую счета, сочту себя капризной, / Зайдуся ад сумы, усхліпну ад дурнёў.

И выйду вместе с той, раздвоенной отчизной, / Где ты всегда чужой, в любом из языков…

Что-то подобное вселенскому одиночеству, вероятно, ощущал и поэт Константин Михеев, написавший такие же до боли, до дрожи в душе пронзительные строки: «выйди на шлях в промозглых рощах ветры так звонки / родина – это воздух, разъедающий бронхи…». Современная традиционная литература должна принять постмодерн, дабы ощутить поэтическую колористику: причудливые контрасты, что так неожиданны и в поэзии Татьяны Жилинской. Нелёгкая поэтическая стезя и умение ценить парадоксы в жизни помогли ей выработать и свой индивидуальный творческий метод, установить свой ракурс происходящего, развить свой собственный стильный голос, разительно отличающийся от общепринятого звучания. Её стихи, буквально выламывающиеся из обычного ряда вон, завораживают ритмом, звуком, таинственными очертаниями пространственных линий. Что примечательно и важно в них: феномен вненаходимости. Мир расправляется, показывая, каким огромным он может быть, удивляя отсутствием пределов. Во времени нуждается лишь мир материальный. Спрессованное время перемещается в освобождённом пространстве, имеет протяжённость, парадоксальную многомерность. Именно многомерность и является поэтическим модусом этой книги. У человечества всегда будет интерес к людям и вещам неординарным, предвосхищающим время жизни.

Извечная тема всей мировой литературы – тема конфликта главного лирического героя с обществом, внутренний протест героя, если хотите, побег, уход. «Вечно иду по краю», – обозначит своё творческое и жизненное кредо и Татьяна Жилинская, находясь в пограничном состоянии и чувств, и самих обстоятельств, никогда не бывающих простыми для художника, находящегося в непрерывном поиске. Но и полный эскапизм не для неё! Экспрессия, вулканическое извержение чувств накрывает с головой в стихах:

Побег, погоня, поворот. / Луна в кровавый рог орет:

«Спасайтесь, люди!» / Опять приблизились рассвет

И миллиарды диких лет, / Где нас не будет.

Её надсадный, злой акцент / В культуры черный эпицентр

Ворвался нотой. / И стаи диких чужаков

Грозят охотой на волков. / Сюжет измотан.

Стремительность разорванных образов поглощает, поиск и борьба, бесконечные противоречия мира и человека встречаются здесь – вопреки Евклиду и благодаря Лобачевскому – в одной-единственной точке пересечения, что располагается именно на нашей «многострадальной земле». К этому же разделу «Фантасмагории» относится и стихотворение «Стол», приоткрывающее мир условностей, в котором мы существуем. У поэта достаточно развитая интуиция, направленная не только на людей, но и на странную жизнь вещей и предметов, что могут порой рассказать о нас гораздо больше, чем мы о себе сами.

«Манеры выцвели в приличия», – скрипел устало старый стол.

Толпились разные обличия под разнотравный запах смол!

Тянулись тонкими, свободными (чудил виньеткой тусклый свет),

Распределившись на «ненужных мне» и «честно жаждущих совет».

Татьяна Жилинская шокирует не только своей необычностью, но и резкостью строк, где-то даже жёсткостью, что не так рельефно проступало в её предыдущих сборниках. Я бы отметила момент неформатности, ярко выраженный в новой книге «Из окраин…», – это неформатность, смело разрушающая забетонированные стандарты вопреки привычным нормам и канонам. Некая бытовая магия – одна из ведущих тем для поэта, влюблённого в неподражаемое искусство импровизации:

И смех и грех! Контент потерянный, мускатный запах, апельсин,

Зверинец, выгнанный из терема, и миг, что каждому один.

Скандальных путаниц прочтения, сопливый чих от горьких фраз.

Порыв, секунда вдохновения о тех, что любят только раз…

Коварство, лепет возмущения, ужасный почерк, макияж.

Аспект немого изумления, невразумительный мандраж…

Сгорала палочка имбирная, стучалась рифма в скорлупе.

«Ненужных мне» покрыло инеем на достопамятном столе…

Реализм ли это? Что такое реализм вообще? В литературоведении это называется магическим реализмом. Жизнь с мириадами деталей нанизывается на метафору, и она вращает этот мир, отчётливо выделяя главную суть человеческой души. Последняя строфа созвучна дневниковым высказываниям М. Цветаевой: «Возвыситься нетрудно, трудно остаться при этом самим собой». Т. Жилинская подводит итог, правда, весьма далёкий до своего окончательного завершения:

Наверно, не закрыла форточку… замерзли пятки и слова

И у моей натуры творческой, и у почтенного стола.

А где-то там, над мирозданием, нам раздавали млечный суп

Меланхоличные создания из разломавшихся скорлуп.

Задача поэта – дать нам свободное парение над буднями, а не только привязать к чему-то обыденному. Тот же стол – это отнюдь не постоянная и единственная субстанция или категория реальности, в ней есть и скрытый подтекст, приоткрывающий другие измерения. Человеческая память без особого напряжения предлагает на выбор десятки историй. Мы выбираем детство, вечный источник вдохновения. Магия наполнявших его предметов священна. Раздел «Игрушки» открывает стихотворение «Летаргия по мячику», плотно сконцентрировавшее невидимые смыслы, когда за внешней стилевой эквилибристикой, как изначально может показаться, стоят непреходящие истины бытия:

…Тысячное из писем / (разум от них зависим),

спрятанное в шуфлядку, / там же, где валерьянка с мятой.

И в унисон… / Иди и достань мой мячик!

Для неприхотливой бабки он многое может значить.

А знаешь, мне снился сон…

………………….

А там, по речным червонцам, подаренный мяч не тонет,

Волнуется и пасется на этом трагичном фоне.

В тот день он один спасется / От солнца…

Вся полифония жизни, эмоционально насыщенной, длящейся и не умирающей в пространстве стиха, предстаёт в этих давних воспоминаниях, не отпускающих даже во сне, становящихся частью единого мира, из хаоса, собирающего себя в одно целое. Раскрывая свою творческую индивидуальность, Татьяна Жилинская преобразует конкретную традицию на новой фактической и художественной основе. И, возможно, её «хозяйка потерянных зайчиков», классически брошенных «под дождём», лишь в очередной раз подтверждает неизменную природу человеческой натуры, способной и любить, и предавать одновременно. Мистификация, налёт таинственности, идущий от телесной, материальной предметизации в область внутреннего мира души, явственно проступают и в произведении «Миг тишины». Предметы: дверь, стол, стена, окно, стёкла – все они оживают, создавая замкнутое пространство. К тому же автор сосредотачивается на акцентированном употреблении глаголов: «оборвался мотив», «глухо ухнула дверь», «бьют слова на излёт», «пытаются пальцы», «доказать, что болит», «стынет час», «плачут розы», «мешает стена», «распахнуть и вперёд», «рвется весна». Эти напряжённые словесные связки рисуют целостную картину происходящего, «миг тишины», момент спасительной истины – «… и это пройдёт…». По сути, не надо цитировать стихи целиком, их можно досказать, продолжить самому или попытаться разгадать в общем поэтическом контексте. Тут всё зримо, выпукло, до глубины пронзительно.

Надо сказать, что творческая энергия поэта находит выход в невероятной музыкальности, в современной песенной культуре. Татьяна Жилинская тщательно выводит каждую ноту в этом стремительно меняющемся мире, ноту, полную несказанной прелести легко парящих и поющих образов. Музыка строки воспринимается как высшая сила исповедальности. «…и слово, в музыку вернись!» – Восклицал Мандельштам. Ведь музыка продолжается в слове, в чувстве, в мысли. Музыка перемещается туда, где времени нет. Здесь у автора и барда своя тональность, свой абсолютный музыкальный слух, отвечающий прежде всего слуху внутреннему. «Мне ли хныкать, когда стихи / не скрывают исподней сути…» – вот обнажённость чувств, которой стремится достичь Т. Жилинская. Монолог лирической героини, которая «никогда не была святая, / значит, поздно и начинать…», – это исповедь, настоящая, неприкрашенная. Героиня не боится говорить о плохом, о потерях и неудачах. Кроме того, предельная искренность, когда честность переживаний лишь набирает силу, становится непреложным личностным откровением: «Капель февральского дождя / Стекает по стеклу. / Во лжи себя не превзойдя, / Я искренней уйду».

Традиция андеграунда объединяет совокупность различных творческих направлений в современном искусстве. Причем границы между андеграундом и мейнстримом размыты. Татьяна Жилинская интригует читателя неформальными, независимыми подходами. Подчас с лёгким ужасом или изумлением мы ощущаем, как эту книгу прошивает определённый тренд сложных поэтических сфер, присущих современной поэзии. Модный тренд – «поэтический авангард» – новизна времени, художественная убедительность мысли о нас в мире, уставшем от противоречий и нехватки любви.

Орали кошки на скворцов крутым верлибром,

Лупило солнце по стеклу двойным калибром.

Торчали ветки, как шипы в пустыне Гоби,

Дурманил дерзкий аромат медовой сдобы.

Замечу, что данные стихи «Возвращение» написаны в рифму, но дыхание верлибра, авторская импровизация «свободного» стиха присутствуют. Тот же глагол усиливает восприятие, а вопрос творческой свободы в эпоху ограничений требует программного выбора именно такого эмоционально сильного поэтического средства, как верлибр. За ним, как бы мы этому не противились, будущее словесности. Если же вспомнить об истоках изящной словесности, то владение словом – основа поэтического искусства, основа уникального института познания мира через слово, которого нет у других искусств. И Татьяна Жилинская, в свою очередь, увлекает читателя совершенной мелодикой строк, без которой невозможно представить художника:

Отдохну от стихов… / «Так, так, так…» – иронично откликнулись рифмы.

И пошли напролом: на меня, не стесняясь, на «ты». / «Для тебя развлечение мы?

Ну а может быть, временный миф мы? / От себя не уйдешь, даже если не стал золотым

Этот сбивчивый слог – / не формат – не потянет на летопись века.

Этот жалкий обряд: / написать, прочитать, позабыть…»

Все нити ведут к сокровенной и долгожданной строке, к её поиску. Только она и приносит полное счастье: «Вот чуток отдохну, перемою на кухне полы и посуду… / И сплетём вместе новую, тонкую, нежную нить». Особые поэтические медитации философской лирики читатель найдёт для себя и в разделе «Поиски разных истин», содержащем целый осенний цикл листопадных мотивов, проникновенных мелодий души. Лирика здесь воспринимается как собственный эксперимент автора – воплощение универсальных понятий, свойственных модернизму, где главная традиция – общечеловеческая. Белинский, отмечая ведущую роль поэзии «как высшего рода искусства», выделял из литературного ряда именно лирические произведения. Великий критик писал, что лирика воплощает в себе и «звук, и картину, и выговоренное представление». В ней сосредоточена вся целостность искусства. И в книге «Из окраин» нас окружают мириады сотканных вместе деталей и талантливо незавершённых эмоциональных метаморфоз.

Ничего не осталось – пора… / Листопада пора– оглянись,

Припадая листвой к притяжению грешной планеты.

Синестрочие плачет дождями–/ сорвался трепещущий лист.

Пожалей, если сможешь, о нём, забывая рассветы.

«Оглянись, листопада пора…»,–читатель, собеседник, друг, а может, просто мимолётный прохожий, прошу тебя, не уходи внезапно, посмотри–«сорвался трепещущий лист», словно в классических трёхстишиях Басё, где так же бесконечен шорох ветра в осенней листве над бездонным пространством этой фантастично простой и сложной жизни, пронизанной недосказанностью чувств. В искусстве лучше недосказать, чем сказать слишком много. Вместе с её стихами «Засентябрило, и ветки дрожат…» к нам приходит моцартовское мироощущение музыки и осени:

Как-то притихло… и дернуть струну / Ленно и сонно, хоть вроде не болен.

Стало не страшно врастать в тишину, / Стало не важно, что мир неустроен.

Подобная поэзия интеллектуальна и изысканна, насквозь музыкальна, она отличается неизменным художественным вкусом. Даже внешняя красивость, которая для автора не самое существенное, ткёт здесь свои замысловатые узоры, лишённые какого-либо подражания, если учесть, что осенняя тема наиболее обширна, популярна и любима русской классической лирикой. Тихая и светлая печаль, пробуждающая чувство величия человеческой души, льётся в её грациозных по своей графике строках:

Ну а пока – сентябрит, серебрит, / Перелетает, меняется в спектре …

Время хоралов, раздумий, молитв, / Время рябины и арии ветра…

Стихи Татьяны Жилинской врезаются в память вместе с придуманными ею же звуковым оформлением и звуковым тембром, удачно подобранной инструментовкой и эмоциональной окраской. Необычный чуткий слух поэта делает словесную ткань насыщенно-музыкальной, ритмичной. Все же есть вещи поважнее музыки, потому что музыкальное проистекает из человеческого. Там, где кончается слово, начинается музыка. Или живопись. Или вообще молчание, как считает герой романа Евгения Водолазкина «Брисбен». Сверхмелодия. Странная магия этих звуков. Мистическая полифония, вовлекающая в свой круговорот всю вселенную:

Останови тревожный взгляд на безмятежном листопаде.

Ни шаг вперед, ни шаг назад – не смогут в глупой эскападе

Помочь опять соединить секунды личного с логичным.

Моя безродная тоска, твои фантомные привычки…

Пойдем бродить по облакам? Искать упущенное время,

Кричать сусальным куполам: не с теми живы мы, не с теми!

Поэтические фантазии, метафорические архетипы, абстрактные понятия, причудливо-иносказательная форма выражения мысли – это неизменные составляющие языка смысловых координат, на котором поэт ведёт свой диалог с миром и читателем. «Как больно в сердце отдалась / мне красок осени угроза», – есть у Тютчева строки, перекликающиеся с тревожными чувствами и в осенней поэзии Т. Жилинской. Хотя она умеет уйти, смывая на ходу ненужные краски, творя собственную самобытную систему поэтического слова. Быт под кистью мастера преображается в бытие, в чем-то напоминая шагаловские ирреальные пространственные конфигурации полёта. Тут не помешает вспомнить и «Витебское» – произведение автора из сборника «Вечерок у телевизора». И если мы так же испытаем «неземной восторг» этого невероятного полёта над городом и перефразируем стихи автора, то высветится очевидное: Шагал не «шагал», а летал. «Фиолетовый пилигрим, / Устремлённый к иным мирам», – всегда, как и одинокая человеческая душа, устремляется ввысь, поднимается «над обыденным и земным». Те же яркие цвета, та же вневременность, где весь мир – заповедник слов и таинственных красок, переносятся и в книгу «Из окраин». Да, остаётся лишь «искать упущенное время» как новую ментальную интуицию, когда понимаешь, что преодолевающее рубежи веков время более не линейно. Символическая наполненность, внутренняя сила стихов Т. Жилинской погружают нас и в ощущения особого катарсиса, коему не чужд интеллектуальный блеск, момент чего-то экспериментального и метафоризации поэтического текста в целом:

Ругались ласточки под крышами, / Скелеты веток рвали высь.

Полупрозрачные, раскисшие / Сосульки ныли – берегись.

Мир в таком изображении предстаёт нереально мощным: «Скелеты веток рвали высь». Любимая гипербола, «странствующая гипербола», по-прежнему не покидает автора. Подобно многим модернистам, она учится писать «без запятой», говорить на языке бесконечности. Осваивая первозданные тропы поэзии, Т. Жилинская знает, что главную роль всегда играет завершающий аккорд, как в одном стихотворении (собственно, ради чего его и стоит писать), так и в развитии человечества вообще:

И, нарушая чьи-то правила, / Боль покидала свой подвал.

Чтоб побираться по окраинам, / Но ей никто не подавал.

Новизна явившейся памяти детства прочитывается в стихотворении «Дорога. Просека… Берёза… / Надрез и “шествие на казнь”», предельно сосредотачивая читательские впечатления на высветлении интимного, того, что наболело, возвращая к забытым чувствам, давним переживаниям и тревогам.

Пожалуй, пришло время обратиться и к феномену артистичности в поэзии Татьяны Жилинской. Мало какие профессии очерчивают характер так резко, выпукло, как театральные, искусствоведческие. А литература ценит яркие характеры и образы, аналогично тому, как и сама жизнь ценит бьющую ключом артистичность. В творчестве Т. Жилинской просто неразделимы музыка, авторская песня, поэзия, игра. «По лекалам разных песен» она и шьёт свои артистичные наряды, шьёт сама, полагаясь на собственный вкус. «Искусство никогда не обращается к толпе, к массам, оно говорит отдельному человеку, в глубоких и скрытых тайниках его души», – писал В. Вересаев. Татьяна Жилинская подаёт жанрово-стилистическое, тематическое новшество артистично, талантливо, виртуозно обыгрывая каждый сюжет, рождающий свои живые художественные миры. «Заселяю мелодии в нотный стан», или ещё такое: «Доверяя контуры карандашу», – здесь у неё музыка, живопись и слово находятся в единстве, в несомненном стилевом взаимовлиянии модерна. Современный мир мобилен, непредсказуем. Разве не счастье, что судьба даёт ей шанс высказаться, что мы слышим её свободный и чистый голос в одноимённых стихах «Шанс»!

Я снова здесь. / Я слышу – я дышу…

На записной – всё тот же бархат кожи. / Под ним построчно вновь свиваю жгут

Из слов, что на реальность не похожи. / Такая игровая киновязь:

Картинки, прочерки, былинки, были.

«Киновязь» игры и живописи. Недаром великий Леонардо полагал, что «буквы представляют слова с большей истинностью, чем живопись». С помощью многомерного слова рисует мир и Татьяна Жилинская:

Текут слова неведомо куда, / Мне радостно – дышу.

Мои причуды / летят в словах: / Дороги, белый шум,

Планеты в ритмах брошенных этюдов. / Березы, камыши… косматый дождь…

Знак равенства: вчера, сегодня, завтра…

Красочная метафоричность завораживает, автор обладает поистине гениальной способностью высказываться импровизированным стихом, лирическим и глубоко правдивым: «Я снова здесь / Благодарю за шанс / Опять дышать о разном: том и этом…». Да, её лирическая героиня тоже разная, и надо ли удивляться столь обескураживающему и жуткому экзистенсу: «Я – дикая» – так автор озаглавит один из своих разделов. Аргумент оказался исчерпывающим, в нём явно проступает чёткий сюрреализм. Противоположные смыслы, контрасты тоже имеют свою реальную почву, и они далеко не все выходят из корня «рандомной ризомы», безначальной пустоты, либо хаоса и механистичной бессмысленности существования, которая отвращает. Ей не впервой, фигурально выражаясь, прибегать к заманчивому праву – заплывать за буйки. Надрыв, резко очерченные границы чувственных состояний, – это в какой-то мере ниспровержение устоявшихся этических принципов, победа внутренней силы вопреки отсутствию единства в мире.

Я дикая, веди меня, пора… / В рассвет веди, а прочее – детали.

Не оглянись. / Я – месть, я – крик, я – жгут,

Я – «Посторонняя» Жан-Поля Сартра… / Я дикая.

Но я с тобой дышу / И забываю, что не верю в завтра…

Вполне закономерно, что исповедь в творчестве Татьяны Жилинской – вовсе не проповедь, а поиск – не утверждение. В экспериментальном стихе никто не отменял искренность и обнажённую правду. Более того, новая книга для неё и для читателя стала поводом поразмышлять и окунуться в ауру всевозрастающего энергетического влияния перемен. Времени перемен. Запаха перемен. Прежние времена и прежнее пространство уходят. Необъяснимым образом это надо чувствовать, а ещё – признать и принять, что, увы, не всем дано. Высокая экспрессия глагола не уступает свои сильные позиции и торжествует вновь:

… А время да … оно неумолимо … / Уничтожает ласточкины гнёзда.

Печалится поклёванной рябиной. / Торопит, ворожит, что слишком поздно.

И это поздно в нём неистребимо.

Глобально мыслил о роли поэта Пастернак, постигая непостижимое – то, что он «вечности заложник у времени в плену». В настоящей поэзии не уйти от трагического накала строки: где-то там, за кадром, проецируется катастрофичность происходящего, и весь исторический скептицизм вселяет чувство неприкаянности среди вселенского разлада. Это чувство у Татьяны Жилинской переносится и в любовную лирику. Возможно, она и в этом случае ломает устоявшуюся традицию! Мы видим сближение с авангардом, с сетературой, с чем-то эксклюзивным, уникальным, когда подразумевается гипертекстуальность, динамизм, мультимедийность. Некая жёсткость, аллегоричность улавливается у неё даже в любви, тоже близкой к модерну. Поэт-модернист Евгений Орлов не зря написал: «Я ещё подберу к тебе свежую рифму, любовь!» Надо признать, Татьяна Жилинская удачно её отыскала:

Повадка зверья у любви – повадка лисья. / Качаясь с пятки на носок, взлетаю в высь я.

Беззвучный крик не удержать, / в висках пульсирует – «нужна»…

и те, кто станут осуждать, рискуют жизнью…

Исповедальность в любви тоже может приобретать черты катарсизма, той традиции, которую, пережив и выстрадав, можно спеть, сыграть, написать. Есть исповедь, но есть и отповедь, с присущей ей силой, очищающей от ложных штампов и табу, прочих идеологических наслоений. От книги к книге, от произведения к произведению у автора очевидна эволюция в развитии стиха. Казалось бы, всё сказано, последняя страница прочитана, но вдруг пронзает сердце ни с чем не сравнимое изумление, как постскриптум всего: «Отплакала небесной высоте, / Дождинкой робкой падать в темноте», – и творчество воспринимается как попытка найти согласие с миром, как утверждение своей индивидуальной формы гармонии. В диапазоне от традиционного рифмованного стиха до новаторства, от фантазийного гротеска до сопереживаний заключена в поэзии Татьяны Жилинской свободная и подчас ироничная манера письма, где лишь личная ответственность, касающаяся творческого самовыражения, может быть неограниченной.

Исключительными особенностями авторского поэтического голоса, определившими тональность всех произведений, являются открытость и правдивость, беспредельная многозначность и метафорическая образность:

Мечты дорог свиваются в петлю, / Пока я вижу в ней обрывок лю…

И все тропинки тянутся к гнезду, / Я – жду…

…Пока пишу в измятую тетрадь. / Я – жду тебя / и дольше буду ждать.

Пусть оправдаются все ожидания и у читателя этой замечательной книги!

Людмила Воробьёва, литературный критик, член Союза писателей Беларуси, лауреат международной литературной премии «Серебряное перо Руси», премий им. Н. Гоголя «Триумф», им. С. Есенина «О Русь, взмахни крылами» и др.