Редакционный портфель. Выпуск № 31. Нино Сакварелидзе

Игорь Исаев, ведущий рубрики, представляет:

Добрый день, дорогие друзья, коллеги, уважаемые читатели! Мы собирались возобновить работу «Редакционного портфеля» в конце сентября после закрытия фестиваля «Славянское слово 2026», но как же приятно, когда планы неожиданно меняются.
В начале лета Марк Шехтман, активный участник и давний друг «Редакционного портфеля», один из литературных наставников большого проекта «Поэтическая среда», блистательный поэт, филолог, философ, советы и рекомендации которого всегда важны для меня, предложил пригласить в нашу рубрику нового талантливого гостя – Нино Сакварелидзе. С подачи Марка заглянул на её страничку в Стихире, почитал стихи и … обомлел: настоящее поэтическое чудо, которым надо непременно поделиться с нашими читателями!

Надо сказать, каждый из наших выпусков требует соблюдения некоторых формальностей: необходимо установить контакт с автором, получить его согласие на публикацию, согласовать материалы, фотографии, на всё это обычно уходит при нашей суете и занятости несколько месяцев. Марк любезно взял все эти заботы на себя. И вот по прошествии месяца (!) я получил ценнейший подарок – практически целиком подготовленный Марком Борисовичем выпуск №31 «Редакционного портфеля»! Прекрасную подборку изумительных стихов нашей тбилисской гостьи – поэта Нино Сакварелидзе открывает вступительная статья «О Времени и О Поэте» поэта Марка Шехтмана.

Наша гостья, представляя себя, была предельно краткой:

«Сакварелидзе Нино Шотаевна, род. 15.11.1968 г. в Тбилиси. Окончила тбилисский государственный университет и аспирантуру, филолог, литературовед. В 2004 г. защитила докторскую диссертацию «Философско-эстетические основы символизма в грузинской литературе конца XIX-начала XXвв.»

В 2009 г. окончила докторантуру грузинского технического университета, математическое моделирование.

В 1998 г. вышел сборник стихов «Ночной дождь» (Тбилиси, 1998).

Публиковалась в грузинских русскоязычных периодических изданиях «На холмах Грузии», «Мтацминда» и др.

Живу и работаю в Тбилиси».

А теперь, друзья, слово о Поэте и, самое важное – стихи.

О Времени и О Поэте

Я знаю стихи Нино Сакварелидзе примерно полтора десятка лет. Уже при первом знакомстве с ними я был удивлён и восхищён их классичностью, в которой узнавались и строгость поэзии Золотого столетия, и психологизм Серебряного века. Но, вместе с тем, в этих стихах было что-то отличное от русской классики, иногда весьма откровенной в мотивах личных и даже интимных. Есть ли в этом целомудрии какие-то отсветы национальной грузинской ментальности? – этого я не знаю. Но отчётливое ощущение незыблемости нравственного закона в стихах Сакварелидзе меня не оставляет ни на миг.

По моей просьбе родственник-программист скормил подборку стихов Нино Сакварелидзе Искусственному Интеллекту и затребовал от него составления критического обзора. И тот задание выполнил… ИИ отыскал в стихах Нино «организацию времени», культурную память, «необыкновенную семантическую устойчивость образов», «ахматовскую дисциплину слова», «пастернаковское ощущение мира как живой метафизической ткани», а также честность перед временем, отсутствие риторики и даже – кто бы мог подумать?! – человеческое достоинство.

Собственно говоря, не надо особого интеллекта, в том числе и искусственного, чтобы утверждать подобное. Многие из нас осознанно или бессознательно плывут в русле, проложенном гениями, пытаются избежать ненужного говорения и хотят, чтобы их лирические герои выглядели достойно. Выходит, что ИИ не так уж и не прав в своих выводах! Другое дело, что он даже на парсек не приблизился к тому, что для меня является главным в стихах Сакварелидзе.

Мы живём в трудное время. ХХ век дал нам пугающее знание об относительности времени и пространства и о странном влиянии сознания на физические процессы в мире квантов. Математики доказали, что любая математическая теория в конце концов приходит в противоречие со своими аксиомами. А тут ещё и Фрейд выяснил, что наше сознание лишь островок личности, а сама личность спрятана в тёмном подсознании. Интеллектуалы от литературы, перепугавшись, сбежали в научную фантастику и в фэнтези, где всё можно исправить щелчком пальцев, а потом заполонили рынок романами в постапокалиптическом духе и всевозможными антиутопиями.

А что же поэзия? В ней многое выглядит ещё хуже. Мне не хочется перечислять, с какими извращениями постмодернизма, разрушениями формы и бессодержательностью мы сталкиваемся. Но лучшие из пишущих стихи и сегодня находят возможности выразить свою духовную гармонию, свою нравственную позицию, своё понимание мира. Нино Сакварелидзе среди них. Вселенная её поэзии строга и орнаментальна, как готический собор. В ней есть Бог, есть те, кто молится Ему не только за себя, а за всех. В этом мире бродячий певец пытается «… Принять отраву слова // И горечь поцелуев в лоб». Лирический герой Сакварелидзе – часто он мужчина – умеет разговаривать с городами, ветрами, крепостями и даже с теми сущностями, каким вроде в собеседование не дано вступать. В этом смысле совершенно уникальным мне кажется стихотворение «Песня акына», герой которой ищет и наконец находит… правду! – ту, которую всегда искало человечество, в которой видело надежды на своё спасение! – а правда оказалась уродливой и жестокой. И когда тот, кому правда открылась, говорит о невозможности показать её людям, она предлагает ему …солгать: «Только правде в этом мире можно // Лгать во имя святости своей!» И самое трагическое и жуткое в таком предложении правды, что она честна и искренна, что человечество лгало во имя правды на протяжении всей своей истории!

В подборке Нино Сакварелидзе эти стихи занимают особое место, так как именно они соотносятся с тезисом о растерянности мира, вставшего перед бездной новейших открытий. А меня не оставляет вопрос: каким же запредельным мужеством надо обладать, чтобы написать такие стихи?

Конечно, нужно бы остановиться на интеллектуальной и исторической широте образов и сущностей, возникающих в других стихах Сакварелидзе, на безупречности и классичности их формы – от лексики и строфики до рифм, ассонансов и рефренов, на изяществе и многозначности изобразительных средств. Однако «Редакционный портфель» не предполагает подобной «филологичности» в своих материалах.
Я желаю читателям стихов Сакварелидзе смелости воображения, ума и чувств, чтобы в полной мере понять её поэзию.

Марк Шехтман.

Нино Сакварелидзе, Тбилиси

Ночной ветер в Тбилиси

Я любил этот город. Нечасто. Всегда по ночам.
Воровал чердаки. От парадных горбушки отламывал.
Проверял. Примерял. Забывал и зазубривал заново.
Уставал от чинар. И мосты над Курою качал.

Проходил по дворам. И бессменно кружило со мной
Городским сумасшедшим листвы шепелявое войско,
Поднимая до неба мое шутовство как геройство,
Расставляя у всех подворотен бессонный конвой.

Сторонились меня переулки. И с сизой луны
Безнадежно и пристально глаз не сводили оконницы.
В бесконечных кварталах бесшумно толпились бессонницы,
Подступая ко мне то с одной, то с другой стороны.

Громыхающих крыш на меня надвигался хорал,
Нависал надо мной, словно кровельных дел подмастерье...
Я любил этот город. Навзрыд. Наугад. И растерянно.
Ну, а он – не услышал. Не понял меня. Не узнал.

****

Марбург

Кончается время на старом аббатстве.
Деревья подлунны. И вечер подложен
Под них. И стары обещания братства.
Все в прошлом. И «Марбург» написан и прожит.

Ушли в седину корпорантские шрамы.
Расчетлив покой, бережлив, осторожен.
Скрипучи двойные оконные рамы,
Озяблы. И «Марбург» написан. И прожит.

И нет на стекле запотевшем приметы
Бессонной тоски, бесприютной, острожной.
Примятое книгой, отпетое лето
Пылится. И «Марбург» – написан и прожит.

И скрипки… а может, под липой качели
Всю ночь ворожат. И щемящ, и тревожен
Их робкий мятеж в листопадной метели.
Смеркается. «Марбург» написан. И прожит.

Весомы слова. И разборчивость почерк
Почти приручил. И надежды безбожны
На бога. По клеткам размеченным точки
Расставлены. «Марбург» – написан. И прожит…

****

Дамасские Ворота

В Дамаске тишина. И кажется спокойным
Медлительный восход луны на минарет.
И можно долго жить. И можно жить достойно,
В задумчивость седин вплетая лунный свет.

Заплачены долги. Арык наполнен влагой.
И величав в ночи граната поздний цвет.
Но в мире мудреца, меж тушью и бумагой,
Нет мира у души. И в сердце мира нет.

Отвергнут дар весны. Рассвет любви неясен.
И сумеречно строг привычный ход светил.
Обманчив лик луны. И птичий лет напрасен.
И нету сил терпеть. И умереть нет сил.

Идет который год бессонная охота,
И кровь стучит в висках, хмельна и горяча.
И восстают в ночи Дамасские Ворота.
И нет на них оков. И нету к ним ключа.

****

Старик

Он молится. Один. В пустом соборе
В витражных бликах луч пронзает тьму.
Он одинок в своем немом укоре,
В последнем гордом вызове Ему.

Поет орган. В его тягучем стоне
Он ждет ответа в дымке голубой.
И в кулаки сведенные ладони
Спокойно, строго держит пред собой.

Стоит один. В органных переливах
Возносит свой настойчивый вопрос.
И красный луч лукаво и игриво
Скользит с плеча на чистый снег волос.

К каким утратам он так безутешен,
Какое горе слезы рвет из глаз?
Я понимаю – он ни в чем не грешен.
И знаю я – он молится за нас!

****

Песня акына

Ты запомни: жизнь не только праздник.
Видишь, я уже седой старик.
Было время – мы искали правду,
Чтобы все сказать ей напрямик.

Век тогда не меряли часами.
Путь к извечным истинам нескор.
Надолго срастались с парусами,
Отдавали судьбы воле гор.

Неудачи нас не омрачали.
Сколько раз, в зубах сжимая стон,
На волненье сердца отвечали:
«Верим. Будем верить и найдем!».

Может, повезло мне в жизни больше,
Или свыше я замечен был,
Или путь мой был прямей и дольше,
Только – первым я ее открыл!

Раз в пути меня застигла буря.
Ночь в горах – ты знаешь – не сестра!
Вдруг из мрака смутная фигура
Вышла и уселась у костра.

Разглядел я и – мороз по коже —
Чьи-то безобразные черты.
И спросил с тревогой: «Кто ты, боже?»
И она ответила: «Я – ты.

Удивлен? Что ж, от тебя не скрою,
Я давно стою у той черты.
Среди всех, кто вышел в путь за мною
Чем-то мне меня напомнил ты».

Обожгла меня упрямым взглядом:
«Или ты открытию не рад?
Что же ты хотел трудам в награду –
Радуйся, ты мной теперь богат!

Посуди, как я искала встречи,
Выбирала лучший свой наряд…
Посмотри в глаза мне, человече –
Отчего находке ты не рад?»

Догорал костер. И ночь спустилась,
Глядя мне в глаза глазами лет.
А молчанье длилось, длилось, длилось
И казалось, слов ответа нет.

Я ответил Правде: «Ты в обиду
Не прими, что я тебе скажу.
Только – очень страшная ты с виду,
Как тебя я людям покажу?

Мы тебя искали, как спасенье,
Даже тех, кто нами был любим,
Отправляясь в путь, ценой прощенья,
Нарекали именем твоим.

Долго мы в мечтах тебя ласкали.
Долго ты служила вещим снам...
Не такую мы тебя искали.
Как некстати ты открылась нам!

За людские долгие страданья
Кто посмеет, ты меня прости,
Вместо белоснежного созданья
Черные лохмотья принести.

Люди скажут: Нам такой не надо!
Досыта натешатся враги...»
И тогда заговорила Правда,
И она сказала: «Ты – солги

Обо мне! Но помни непреложно,
Пронеси с собой к закату дней –
Только правде в этом мире можно
Лгать во имя святости своей!»...

Жизнь – она давно уже не праздник.
Но куда бы не легли пути,
В нас живет святая жажда правды
И безумный страх – ее найти!..

****

Моя молитва

Мой, я не обмолвился, бог, здесь некре́пки запоры.
Ты мудр по земному. И все же нездешен твой слог.
Ты тоже – предтеча. Ты жаждешь предметного спора
В смятении лунною слизью облитых дорог.

Ты тоже предтеча. Из ордена вечных скитальцев.
Здесь короток день. И уже приближается ночь.
Вглядись, угадай – кто не примет тебя постояльцем,
Кто даст тебе кров. И кому ты не сможешь помочь.

Здесь короток день. Здесь и воды и воздух солены.
Глотни этот ветер и если сумеешь, ответь:
С какой стороны подступает в отливах зеленых
Во имя твое колокольная гулкая медь.

Распробуй же сам вкус еще не пролившейся крови.
Изведай мятеж и суровую участь воров.
Стерпи и прими нарочитую грубость покрова
И скудость стоящих в твоем изголовье даров.

И если… И вдруг… И когда ты, почти безрассудно,
Пройдешь эти муки, мой, я не обмолвился, бог,
Я первым из первых – ты веришь? – и тоже прилюдно
Застыну ничком у твоих нарисованных ног.

Скорее смотри: эти тени на вечных дорогах
На крови грядущей твоей воздвигают чертог.
Ты все еще здесь? Почему ты стоишь на пороге.
Ты медлишь, ты зябнешь – мой, я не обмолвился, бог?..

****

Я лгу себе – все будет злей и проще

Я лгу себе – все будет злей и проще:
Часы запнутся где-то, без пяти,
И переулок выпадет на площадь,
Которую не в силах перейти

Еще вчера. Но по плечу сегодня,
Как, впрочем, по колено – все моря!
На ратуше приспущен или поднят
Линялый флаг. По правде говоря,

Всезнание – ненужная победа!
По голубой и розовой грязи
Скользить, ногой прислушиваясь к следу
Прохожего, который то вблизи,

То дальше. Светофором негорящим
Обманывать себя. И среди дня
Вдруг завтра обернется настоящим
И в прошлое покатится, звеня,

Где в окнах свет растерянность полощет.
А стрелки приближаются к пяти.
И путь уже необратим. И проще
Себе солгать, чем площадь перейти!...

****

По скатерти пролитое вино...

По скатерти пролитое вино
Ко мне стекло и капнуло в колени.
И сердце, дрогнув, сжалось – как давно,
В каком краю, и сколько поколений

Тому назад: на крышах жгли огни,
Горели звезды дымные и ниже –
Один. Один – от мочки до ступни,
И по колено в теплой красной жиже.

Шел петушиный клик из темноты,
Лежало в веках отраженье ночи.
И комом в горле – горечь немоты
Всех будущих и прошлых одиночеств.

… Так вот какой огонь меня согрел,
Какой земли во мне дремали корни...
А ты сидел напротив и смотрел
В мои глаза. И ничего не вспомнил.

Я не нашел на карте Эльсинор...

Я не нашел на карте Эльсинор -
Суровый край, холодный и угрюмый
Как те, насквозь просмоленные трюмы,
В которые затиснут наш простор.

Где имена и истины грубы
И лжив язык, и женщин клятвы лживы.
Перед посулом славы и наживы
Бессилен ум и косвенны судьбы

Превратности…
« – Привратник!..»
– со двора
В ворота тьмы, окованные жестью,
Который год стучат с тоской и местью
Ночные нелюдимые ветра.

Они грозили мне из-за спины
Цепями и в ладонь вложили посох.
И крив был путь. И даже звезды косо
Смотрели вниз из черной глубины.

Я шел навстречу огненной стене,
Перебирал шутов тряпичных груды.
Мне снились губы матери-Гертруды
В кровавом и отравленном вине.

Предательство. И мстительный восторг.
И лилии в пруду – я шел на запах.
Я точно помнил, где кончался запад
И начинался завтрашний восток.

Я, словно плащ с плеча, ронял страну,
Народ и нравы, годы и столетья.
Мне подражали, да – я снился детям,
И не одну выигрывал войну.

И кто б поверил, кто б подумать мог,
Что там, в быльем поросшем королевстве,
Я – доли не имеющий в наследстве –
Случайный путник, сын чужих дорог.

И никакой я вовсе не герой! –
Вокруг толпой лохматые подростки,
И я один. И бьется о подмостки
Мой хриплый крик. Мой одинокий вой.

И отголоском, эхом с давних пор
Меня звало растасканное детство…
И нет его. И никуда не деться.
И нет на карте места Эльсинор.

****

Ex libris

Летают вороны с утра над Вероной.
Томится, молясь перед сном, Дездемона.
Испанские гранды грустят на картине.
В Афинах к столу подают апельсины.
Горланит канцоны чумазый Неаполь.
И в Лондоне мистер притронется к шляпе,
Приняв приглашенье на партию гольфа.
Ведут иудеи Христа на Голгофу.
В Париж гильотину везет якобинец.
В Стамбуле вору отсекают мизинец.
На острове Пасхи стоят истуканы.
И бьют юнкера в Петербурге стаканы.
Маркиза с пажом изменяет маркизу.
Воруют коты голубей по карнизам.
Кружится рулетка всю ночь в Монте-Карло.
Малыш Буратино дерзит папе Карло.
Послушный слуга топит в луже собаку.
В одесском порту лезут грузчики в драку.
В лохань погружая ленивые формы,
Гордится Ньютон совпадением формул.
Турист-комильфо поднимается в Альпы.
И снятся индейцу неснятые скальпы.
Гоняют стада пастухи по пампасам.
Хромой генерал в орденах и лампасах
Привычно скользит по паркету гостиной.
В Севилье цирюльник услужит Розине.
И в Ялте чиновник знакомится с дамой.
Тамбовский купец отравился грибами.

Пусть я никогда не поеду в Верону,
Пусть я не застану живой Дездемону -
Чужие грехи продаются в рассрочку.
И маклер стучит по столу молоточком.

****

Маргарита

Чем круче склон, тем проще выйти в дверь.
Как хорошо, что звать тебя не мужем,
Но Мастером. И кажется теперь,
В конце пути, в круженье неуклюжем
Имен и лиц мне встретился другой,
Отличный от… и он спросил устало:
«Что знаешь ты о вечности, друг мой?».
Я, пролетая над ночным кварталом,
Робея чуть, а впрочем, не боясь
Увидеть свет сквозь полусонность шторы,
Приблизилась к окну, раздвинув вязь
Кустов сирени: здесь жил тот, который
Творил. Лежали руки на краю
Стола и кисть слегка касалась стула.
Точь-в-точь таким, наверное, в раю
В часы сомнений был Адам задуман.
И в этот час в заброшенной квартире,
На фоне желтых (роз? нарциссов? мальв?)
Становится душа мишенью в тире
В тот самый час, когда цветет миндаль.
И позднему раскаянью вдогонку,
Я, кажется, впервые поняла:
В простой любви к цветку или ребенку
Сокрыта тайна меры и числа.

****

Голгофа

У каждого из нас своя Голгофа.
К кресту прижавшись дрогнувшей спиной,
Я краем глаза различаю профиль
Иуды. Он смеется надо мной.

Да, я смешон. И крест со мною рядом.
И праздного народа торжество.
И руку холодящая награда
Его бодрит. И радует его.

Ему смешно, что на земле голодной,
В мертвящем царстве кактусов и туй,
Он сам, он сам. Лишь он один – сегодня
Так выгодно свой продал поцелуй.

Его смешит, что я об этом знаю.
Он горделиво смотрит мне в лицо.
И он доволен, что я умираю,
Оставленный и родом, и Отцом.

Вот он стоит, насмешки не скрывая,
В ладони потной крепко сжав суму.
Я вижу все. И это понимая,
Я с тихой грустью улыбнусь ему.

И в час, когда крестом раскинув руки,
Я над толпой рванусь вперед и вверх,
В движенье губ, искривленных от муки,
Ему почудится мой злой надменный смех.

Он вспомнит после этот смех некстати.
И совесть торопясь смирить добром,
С последней суетливостью заплатит
За жалкую веревку серебром.

У каждого из нас своя Голгофа...
И в знак того, что мною он прощен,
Я отвернусь. Чтоб не увидеть профиль.
И не узнать, что я ему смешон.

****

Пиросмани

Горстями дождь швыряет осень
В лохань, чтоб мимо не текло.
И ветер бьётся в окна гостем,
Срывая ногти о стекло.

В душе – раздетой и разбитой,
Сквозь соль невыплаканных слез
Над этой костью неумытой,
Что мне принес бродячий пёс,

В тоскливой копоти смятений,
Разъяв до плоти немоту –
К слепому мне входили тени,
Где зрячий видел темноту.

Но брошен пир. И гость непрошен
В чужом миру. В последний раз
Смешает наспех краски осень,
Которой не хватило глаз.

*****

Ашуг

Я первых слов своих не помню…
А ныне – мой усталый дар
Под ропот струн, глухой и томный,
Слепой играет сазандар¹.

Напрасно ль этот мир подлунный
Нам благостно и немо дан,
Чтоб он меня, игрою струнной
Пытая, вел через майдан.

И я, его увидев, снова
Повержен в бездну тайных злоб.
Дай сил принять отраву слова
И горечь поцелуев в лоб.

__________________________________

¹сазандар – музыкант в Закавказье, играющий

на сазе или другом инструменте;

****

Украли молодость

Украли молодость. Вчера.
Как будто свистнули собаке.
И в наступившем полумраке
Она рванулась со двора.

И закружилась в переулке,
И заметалась на ветру.
Как будто поманили булкой,
Затеяв глупую игру.

Она ныряла в подворотни,
Сквозь эстакаду, вдоль реки -
Все дальше, злей, бесповоротней,
Так далеко… и далеки

Те откровения азарта
И в них – сожженные мосты.
Уже вчера, еще не завтра,
Еще не я, уже не ты,

А кто-то третий – бьет кресалом
И искры продает в ночи
В тот час, когда перед вокзалом
Разводят стрелки палачи.

И с семафорным тусклым светом
Равняет линией одной:
Тебя – не ставшего поэтом,
Меня – не ставшую женой.

Вопрос, затерянный в ответе,
Трамвай, прошедший стороной.
Пустую площадь в лунном свете,
Платан за каменной стеной.

Провал ночного перехода,
Где затаился тот, другой,
И ожидание восхода
Наощупь пробует ногой...

Шуршит вечерняя газета
И я из сводки узнаю:
Две строчки – мол, недавно, где-то...
Украли молодость… – Мою!

****

Кармен

О, сколько рук и глаз нескромных
Любви взамен!
А мир – прекрасный и огромный.
И ты – Кармен!

И будет в полосе прибоя
Играть рассвет.
И платья – выбери любое!
Но красных – нет.

И вновь на площади потеха.
И льется кровь.
И так без вздоха, ради смеха
Умрет любовь.

А там… с какой-то темной метой,
В седой росе,
Твоей невстреченной планетой
Стоит Хосе.

Литературный клуб «Писатели за Добро» выражает благодарность Марку Шехтману за неоценимую помощь в подготовке этого выпуска «Редакционного портфеля» и с радостью приветствует Нино Сакварелидзе на нашем сайте.