Редакционный портфель № 28. Ольга Баракаева

Ведущий рубрики Игорь Исаев  в специальном майском выпуске представляет нового гостя, точнее, гостью, которая многим из вас хорошо знакома. 

С праздником, дорогие друзья!

Друзья, в этот великий и святой для всех праздник – День Победы – хочу пожелать вам здоровья, счастья, творчества, долгих лет, ясной памяти, верности жизненным заветам наших героических дедов и прадедов!

В сегодняшнем выпуске «Редакционного портфеля» я представляю вам прекрасного талантливого поэта, тонкого, умного, сложного, слегка ироничного человека, заговорив с которым вам захочется продолжать и продолжать этот разговор, яркую очень красивую женщину, взглянув на которую раз вам захочется смотреть и любоваться. Во всяком случае, я сам ничуть не скрываю своего восхищенного отношения к сегодняшней гостье нашей поэтической рубрики – москвичке Ольге Баракаевой. 

Вот что она пишет, представляя читателю самою себя:

«Ольга Баракаева – потомственный инженер по первому образованию, медицинский «управленец» по второму. Утоляла «голод странствий» в трети стран мира. Работала в благотворительности, часто – вдали от удобств: в Монголии, приграничных зонах Афганистана и странах Центральной Азии, где создала медико-социальные организации, бесплатно помогающие уязвимым слоям населения. Для Ольги это был самый счастливый период. Сейчас Большая Жизнь позади, но появилось время о ней писать.»

Позволю заметить, что последнее избыточно скромно и несколько спорно. Судите сами, на сегодняшний день Ольга Баракаева – автор семи поэтических книг. Её стихи опубликованы в периодических изданиях России, Беларуси, Франции, США, в ряде других стран. Она -Лауреат национальной премии РСП «Поэт года», победитель многих международных литературных конкурсов и фестивалей, среди которых Витебский листопад», «Русский Гофман», «Голоса планеты» и «Славянское слово». Этот ряд можно продолжать и продолжать. Нам приятно, что Ольга активно сотрудничает с нашим Международным союзом писателей имени святых Кирилла и Мефодия, она лауреат ряда наших конкурсов.

Благодарен Ольге, долго не раздумывая, она приняла предложение поучаствовать на всех этапах нашего проекта «Поэтическая среда». Осенью нас ждёт очная встреча с ней на её творческом вечере в библиотеке имени Пабло Неруды. Более того, формат сегодняшнего выпуска отличается от обычного – поэтическая подборка содержит внутри авторские комментарии и фотографии, подобранные самой Ольгой.

Далее, слово Ольге Баракаевой. Орфография и стилистика автора сохранена.

Медвежьи сны

В краю метельной, звонкой белизны,

В далёких сопках, за Полярным кругом,

Медведя два в берлоге видят сны.

Они лежат – и трутся друг о друга.

Прижались – и над ними мира нет.

Им не нужны весенние дороги.

Есть только свет, да шкуры белый цвет,

Да тонкий купол ледяной берлоги.

Им надо выйти, принести еды.

Пора! Еды в реке уже немало,

Она сама выходит из воды!

…но годы шли. И время замирало.

Он. И она. И химия любви.

И капли пота на медвежьей шкуре.

Живот в живот – расстаться не смогли.

Пришли. Легли. И на года уснули.

Они любили. Бог за них был рад

И защищал чертой – Полярным кругом.

Умершие пятнадцать лет назад,

Они лежат и трутся друг о друга.

****

Шурины ночи

Камни брусчатки громко утюжа, топал нестройно строй.

Саша делила чужого мужа с младшей своей сестрой.

НКВД по осени сцапал. Знать бы, по чьей вине

Срок получила в конце тридцатых в строящейся стране.

Память закрылась досками ставен.

Сгинь, помутненье, сгинь!

Освободилась, в тюрьме оставив молодость и мозги.

Мысли, как тесто, в черепе пухнут: каждую ночь – на суд.

Девка-приёмыш торчит на кухне, варит крапивный суп.

Жили таясь, по-нищенски скромно – тумбочка да кровать.

В темень являлись к ней костоломы, чтобы арестовать.


Кротко просила больше не мучить, пыжилась объяснять…

Бойко смеясь, подрастала внучка, рыжая озорня.

– Надо лечить, – сказали соседи, – хватит, бросайте крест!

Шура, тощей и костистей сельди, жадно и много ест.

Девка и муж прилежно дежурят: жалко везти в приют.

Глаз не спускают, следят за Шурой, в дурку не отдают.

К дочери в спальню глянув украдкой,

охнули: там с ножом –

Крепко зажавшая рукоятку

бабка.

Стряхнули шок,

Там и решили: быстро в психушку, можно ли рисковать?

Бред становился невнятней, хуже и различим едва:

– Костоломы придут, голу-босу по снегу поведут…

Снова в казённом ветреном доме пакля врачует швы.

Нет костоломов в больничной дрёме: сдохли от ножевых.

Внучкина память держит полвека

яростный крик «не трожь!»,

Шорох подошв, обвислые веки и занесённый нож.

Не за свою побитую шкуру встряла. Не за свою!

Ночью дитя спасла Бабашура в первом своём бою.

Там, где планеты кружатся роем, сроки до мига сжав,

Старую внучку всегда прикроет Саша клинком ножа.

***

Некошачье

Солнце ляжет, солнце встанет, но лучи не горячи.

Добралась царевна Маня толстым боком до печи,

Недовольно водит носом, хочет лета и тепла.

У неё всегда всё просто, я сама такой была.

Обмотаюсь тёплым шарфом, выйду в нецветущий сад.

Я б играла вам на арфе, только где ту арфу взять?

Я б решала интегралы, да они вам ни к чему.

Покормлю-ка эту кралю. Краля, будешь ветчину?



Маня зелено косится, водит по полу хвостом.

Занавесками из ситца приукрашу серый дом,

Позову к столу соседей, чай, идти недалеко.

Под закусочку из сельди и задорный самогон

Песни в форточку, как чайки, –

«ой, мороз» да «мой костёр» –

Унесут мои печальки. Словно ластиком затёрт,

Мутным куревом поманит большеротый водоём.

Есть домишко, печь и Маня, остальное наживём.

***

Антошкины гномы

Муж, конечно, ушёл: от проблемных мужья уходят –

Не цинизм, а сухая статистика даунят.

Скрылся с глаз, улетел на маневренной шустрой хонде.

Не успела поплакать: в квартиру опять звонят.

Волонтёр молодой, не привыкший ещё, должно быть,

Смотрит сине-испуганно, передаёт пакет.

Молодые робеют, но, что хорошо, не снобы.

Достаю макароны, и баночки, и багет.

Подбегает Антошка, отламывает кусочек –

На лице широко улыбается мокрый нос –

И целует меня, со слюнями выходит сочно.

Он мой солнечный мальчик и вырастет всё равно!

Кто же знает, откуда, невидима, невесома,

Из каких переплётов генетики или зла,

В нём взялась двадцать первая чёртова хромосома,

Где она зародилась и как потом проросла…

Говорят – откажись, государству отдай, прокормит,

Мол, одной не под силу, попозже ещё родишь.

Не дождётесь! Сумею. Мы выживем, пустим корни

И поселимся в доме, где яблони, печка, тишь…

Он не станет героем, механиком, астрономом,

С ним навечно три буквы согласные – «ЗПР*»,

Но зато сын мой верит: в саду обитают гномы!

Правда, сказку забудет, как только закроет дверь.

А наутро под чистым окном запоют свирели:

Волшебство не глядит на погоду и на часы.

Муж не верил в волшебниц и гномов, а я поверю

И построю им домик под яблоней. Из лозы.

*ЗПР – диагноз: задержка психического развития.

***

Перверзники

Перверзники (пepвepзные нapциccы) в качестве жертв используют нe безвольных людей, a xapизмaтичныx, полных жизни и творчески одарённых. Они применяют насилие (aбьюз), не способны к эмпaтии и осознанию вины. Отношения c ними нередко заканчиваются суицидами, депрессиями, и почти всегда – психологическими тpaвмaми.

На первой стадии перверзники завоёвывают ярких жертв, но медовый месяц быстро заканчивается. Любить в общепринятом понимании они не способны. Перверзники отличаются внешним локусом контроля: перекладывают вину на партнёра или обстоятельства и никогда не бывают неправы.

За «проступки» наказывают, причём сила наказания многократно превышает силу «проступка».

Одним из известных перверзники был М.Ю. Лермонтов. Поэт не скрывал того факта, что прототипом Демона был он сам. Да и в Печорине современники узнавали черты Михаила Юрьевича.

А они ведь живут рядом с нами, в домах напротив,

А они точно так же сажают цветы и зелень!

Даже Лермонтов с ними, что говорить о прочих?

Поиграют, как с мышками кошки, когда не лень им.

Вроде, пахнут, как люди, и дышат с виду, как люди,

Возле них все живые исплачутся и иссохнут,

Сколько б ни приносили им щедрых даров на блюде,

Сколько б их ни поили горячим венозным соком.

Сверлят жальцами слов и насквозь протыкают шкуры,

Жмёмся, жмёмся послушным бочком – кабачки на грядке –

И не рушим им, хищникам, таинства синекуры.

Как они присосались-то – намертво! – к подзарядке…

Мы всё реже смеемся, всё ниже спускаем флаги,

В наших атомах – яд, мы отравлены, нет леченья!

Истекая смиренно остатками алой влаги,

Угощаем перверзников матушкиным печеньем.

***

Рубленый деревенский буфет

Втащила в квартиру рубленый деревенский буфет.

– Будем спать друг у друга на голове, –

Намекает семья нетонко.

Не пущу девятнадцатый век на растопку!

Сколько жизней у шкафа? Люди уходят раньше.

Мебель долго берёг армянин-огранщик,

Дожил до девяноста ли дед, до ста ли,

Рухлядь его мне почему-то доставили

Прямо до двери, хоть стой, хоть падай.

Любуюсь наследством щербатым.

В нагрузку дали столик часовщика,

Жуком прохоженный по бокам.

Забираю обоих. Соседям – шарада,

Чего же ради.

Каждый по-своему дорог: не тёс из тиса –

Живая улыбка от Аветиса.

В тридцатые красила шкаф колхозница Зинка,

Застилала полку цветной косынкой,

Хранила плательный штапель

Да с трудоднями табель.

Чужие жизни гуртом на меня напали.

Сдираю шпателем белую Зинкину память –

Проявляется синий.

Прощай, бригадирша Зина.

До неё великаном владела крестьянка Гуня,

Рисовала на сини бежевых гулей,

Те клевали парадное блюдо.

Муж у бабы запойный, лютый

Однажды не рассчитал силу,

Поучил поленом – Гуню перекосило.

Стираю гулю – вдруг из буфета ка-а-ак дунет!

Здравствуй, кривая Гуня.

Гуниной мамкой, тихой вдовицей Полей,

Вместе с иконами шкаф на века намолен:

Рядом с красным углом стоял. Поныне воском лоснится.

От Полины остался рушник с вышитою синицей.

Ловкий шпатель превратил историю в крошево,

Доскрёб – слой за слоем – до чистого прошлого.

За стёклами нарядно встали

Советские фужеры. Хрустальные.

Подаркам буфет явно рад таким.

Когда хозяева уходят по радуге,

Раздав земные долги,

Он сперва горюет, а потом заводит других.

***

Пять граммов мёда

Я проживу в заботах месяца два,

Это ещё неплохо, скорее, меньше, –

Время для взятков, а не для баловства:

Улей на торсе липы уже повешен.

Так происходит сто миллионов лет,

Предки мои вписались пчелиным роем

В то, чтобы утром ты говорил:

– Налей

Чаю послаще! – женщине.

В час неровен

Кажется: труд никчёмен – мизер и пшик!

Божий сценарий слишком небрежно смётан:

Что для меня простая целая жизнь –

То для тебя каких-то пять граммов мёда.

Неоценённый дар мой, липовый мёд,

В чашкином брюхе тянется жижей талой.

Тот, кто любил, конечно, меня поймёт:

Пусть и недолго, всё-таки я летала.

***

Крест офицера

Александр Васильевич Колчак (1874 – 1920).

В морозном Иркутске в ночь на 7 февраля 1920 года большевики без суда расстреляли лидера белогвардейских сил, Верховного правителя России с диктаторскими полномочиями Александра Колчака.

Колчак объявил большевиков «врагами народа». Именно у адмирала они позаимствовали этот термин.

«Приняв крест этой власти в исключительно трудных условиях Гражданской войны и полного расстройства государственной жизни, объявляю: я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности».

Взвод построен, винтовки наперевес.

По врагам революции – целься, пли!

– Командир, кто по званию будешь? Здесь

Нет мне равного. Что же не привели?

Комиссар, ты не вправе в меня стрелять:

Адмирала расстреливать адмирал

Должен. Разве не знал? Земля

Примет всех, кто с достоинством умирал.

Нет, молиться не стану. И на глаза

Мне не нужно повязки. Готов смотреть.

Как казнят офицеров, тебе сказать?

Как они, офицеры, встречают смерть?

Докурю папиросу и покажу.

Вот – на память – серебряный портсигар,

Забирай! Он дороже богатых шуб:

От любимой подарок…

Ночная зга

Прикрывает испуг на лице бойца.

Право казни положено заслужить,

Не даётся ни трусам, ни подлецам

Возле проруби в мёрзлой сухой глуши.

Комиссар, не мечись, ты куда полез?

Не дорос!* Сам скомандую. И не зли!

Взвод построен, винтовки наперевес.

Что робеете, красные?

Целься!

Пли!

* Комиссар Самуил Чудновский был ниже адмирала Колчака не только по званию, но и по росту, из-за чего перед казнью сильно нервничал.

***
Аборт

Белла Ахмадулина и Евгений Евтушенко

Михаил Булгаков и Татьяна Лаппа́

Софья и Лев Толстые

Евтушенко послал Ахмадулину на аборт,

А Булгаков был врач, оперировал тайно сам,

Хоть не делал абортов он ранее. До сих пор

Гений слова, наверное, жарится в небесах.

Самый первый аборт – до венчания, по любви…

Полюбила, а он, молодой, не хотел детей.

Говорил: «Не грусти, право, что за унылый вид?»

А потом был алтарь, усмиривший его чертей.

Нет красивого платья, нет девственности, фаты…

Тася деньги для свадьбы пускает на смерть дитя.

Просто женщина, даже мечты её все просты,

Просто до́ смерти любит – а любящие простят.

Ахмадулина – нет, не простила, ушла в себя

И отрезала косу, покрасила стрижку в медь,

О любви «переставшей» пила до утра, скорбя,

Гордо голову вскинув. Так гордо нам не суметь…

Лев Толстой становился отцом аж тринадцать раз,

Не считая Аксиньи, крестьянок зачем считать?

Молока не пришло на Серёжу. Кому Парнас,

А кому – той же Софье – хоть в петлю залезь тогда.

Умоляла: «Кормилицу дай!» Гениальный муж

Запретил: он берёг свой народ, не жалел семью.

Из тринадцати восемь в живых удержалось душ...

Остальные, их пять, будем верить, давно в Раю.

Я хотела бы знать: там, где Бог любит всех, они –

Нерождённые или погубленные судьбой –

Изучают ли папины книги? И кто винит

Тех отцов, кто пустил их под скальпель, на смерть, на боль?

«Он вдруг высказал, что у женщины, каким бы делом она ни занималась: учительством, медициной, искусством, –у ней одна цель: половая любовь. Как она её добьётся, так все её занятия летят пра­хом» (из дневника С. Толстой).

Первенец Толстого, Сергей Львович, выжил. Стал композитором, музыкантом и написал статьи об отце. Лев Николаевич и Софья Андреевна прожили вместе сорок восемь лет, наполненных ссорами, непониманием… и любовью. Да, он много писал жене о любви! Из первых тридцати лет супружества десять она вынашивала детей. Как только из-за беременности или родов Софья переставала делить с мужем ложе, Толстой увлекался очередной служанкой. К Аксинье он долго испытывал страсть и называл героинь её именем, что доводило до безумия жену. Беременная любовница продолжала приходить в дом, Софье хотелось её уничтожить: «И просто баба, толстая, белая, ужасно. Я с таким удовольствием смотрела на кинжал, ружья. Один удар – легко. Пока нет ребёнка». В 82 года Толстой ушёл из семьи, заболел и вскоре умер. Софья после разрыва пыталась утопиться, но её спасли.

«Имей в виду, если ты встретишь меня на улице с дамой, я сделаю вид, что тебя не знаю» (М. Булгаков).

«У него было баб до чёрта. Я не отрицаю, я ревнивая, но на это есть основания. Он говорит, что он писатель, и что ему нужно вдохновение, а я должна на всё смотреть сквозь пальцы. Так что и скандалы получались, и по физиономии я ему раз свистнула. И мы развелись» (Т. Лаппа́-Булгакова).

Татьяна Лаппа́ после двух абортов больше не забеременела. Она ещё дважды выходила замуж, в третий раз – в уже преклонном возрасте. Верная Тася вытащила Булгакова из наркотической зависимости и из лап тифозной смерти, оставшись рядом в разгромлённом Владикавказе. А потом он её бросил ради Любови Белозёрской, которую впоследствии оставил ради Елены Шиловской, считающейся прототипом Маргариты. «Первая жена – от Бога, вторая – от людей, третья – от дьявола». Так? Михаил Афанасьевич венчался только с Тасей. Звал её, умирая. Родных детей у Булгакова не было.

«Мы не поссорились. Наша любовь не умерла — она перестала быть. […] Я не понимал тогда, что если мужчина заставляет любимую женщину убивать их общее дитя в её чреве, то он убивает её любовь к себе» (Е. Евтушенко).

«Я думала, что ты мой враг, что ты беда моя тяжёлая, а вышло так: ты просто враль, и вся игра твоя дешёвая» (Б. Ахмадулина).

Белла Ахмадулина после аборта услышала приговор врача: детей не будет. Но в браке с писателем Юрием Нагибиным появилась приёмная дочь Анна, а от кинорежиссёра Эльдара Кулиева родилась Лиза. Дети росли с бабушкой. Евгений Евтушенко до конца жизни сожалел о своей юношеской жестокости и плакал.

****

Ты же знала, что муж непременно его пристрелит

Долго думала, как написать этичнее: «Все события вымышлены, все совпадения случайны» или: «Основано на реальных событиях». Так и не решила.

Ты же знала, что муж непременно его пристрелит,

Будь он тренером, поваром, дворником, менестрелем.

Чем ты думала, милая? Муж твой пришёл из ада

И принёс ад с собой. Персональный. Тебе. На! Рада?

Поначалу была, разделила и ад, и тело,

Но однажды тебе всё изрядно осточертело.

Муж ночами кричал, угрожая «проклятой швали».

Ты хотела всего лишь почувствовать, что живая...

Он неслышной походкой (ходить на войне учился)

Проникает домой – Командором ли, трубочистом –

Достаёт именное, чтоб в ближнем зачистить гадов.

Чем ты думала, милая? Помнила про награду?

Чёрным дулом смотрела, вбивала в подушки ярость.

Ты ему изменяла, но ни в кого не влюблялась.

Искушающий змей, показавший тугое жало,

Виноват. И война. Ну, и ты – меньше всех, пожалуй.

Не почуяла боли. Просто руки легли как вата.

Убегая, упал у порога твой друг кроватный.

В преисподней легко можно выбрать себе хоть сто жён.

А нужна только ты.

Тот же ад там.

И дуло то же.

***

Безгодие*

– Душа моя, – тихо шепчет певчему Ксения, –

Просыпайся-ка, свет очей, завтрак уж подан.

Лю́бым не страшны ни выворотни осенние,

Ни время разлучное, ни топкие воды.

– Не утянет нас балагта́**, супруг мой венчанный:

Цельный город на болотине страшной выстроен.

Те́плит свечи и ладонями ластит певчего.

Студь заполнила каменный дом у пристани.

– Не лытай***, подымайся с перин, собой угрей!

Пальцы в волосы тянет, в золотую пряжу,

То на лоб его чистый, белый нанесёт елей,

То шерстяной нитью узел на руке вяжет.

– Никого, исполать, не жалела доселе я!

Надевает его камзол, кафтан да картуз:

– Андрей Феодорович воплотился в Ксению!

Он не умер! – и босая за гробом версту…

После сорок пять раз сменялась зимою осень.

Ксения, боса, безблазна, в смагу и стужу

За теребень кабацкую Светодавца просит

И за раба Андрея – за живого мужа.

* Безгодие – бедствие, несчастье;

** Балагта́ – болото;

*** Лыта́ть – лениться.

Ксения Григорьевна Петрова (рождена между 1719 и 1731 годами), жена полковника, служившего певчим при дворе, овдовела в 26 лет и от горя, казалось, лишилась рассудка. Сказав, что умерла она, Ксения, а не супруг, вдова подарила дом, раздала имущество беднякам и до конца дней называла себя именем покойного – Андреем Феодоровичем. В день похорон она надела костюм мужа и пошла провожать гроб. С этого начались её скитания по улицам Петербурга. Ей давали милостыню, но брала подаяние блаженная только лишь у добрых людей и не больше одной копейки, да сразу же и ту копейку отдавала другим нищим. После того, как одежда супруга истлела, она стала одеваться зимой и летом в ветхую красную кофту и зелёную юбку либо в зелёную кофту и красную юбку, так её теперь изображают на иконах. Люди предлагали тёплую одежду и обувь, но Ксения не принимала.

Окружающие заметили: если юродивая подавала кому-то, то одаряемый получал вскоре сам-пят, а то и сам-десят, то есть в пять или десять раз больше.

За смирение и силу веры Ксения Петербургская получила дар прозорливицы и чудотворицы.

Скончалась святая в конце XVIII века.

****

Кларетта и Бенито

Бенито Муссолини и Кларетта Петаччи

Женская любовь иррациональна и не имеет границ. Женщина способна отдать жизнь за человека, которого ненавидит весь мир.

Кларетта Петаччи умела не только любить, она ещё и спасала людей – благодаря близости к фашистскому диктатору… «но, впрочем, песня не о нём, а о любви» ©: Муссолини не заслуживал такой преданности, но получил.

Клара приходила ко мне во снах двадцать лет – до тех пор, пока я о ней не написала.

Я всегда буду оправдывать свою героиню! Вины этой поразительно красивой, страстной женщины в случившейся мировой трагедии точно нет.

Ей было двадцать, ему – пятьдесят.

Аристократка, брюнетка, красавица,

Любимица света, как говорят.

…свет всегда говорит, со света станется!

Тридцать второй.

До войны далеко.

Вождь. Рулевой.

Покорять – легко!

Юная синьорита

Ещё не избита мужем.

Зрачками чёрными – в душу Бенито.

Могло закончиться лёгким флиртом,

Но, Бенито, ты стал ей нужен!

А дома Ракель и пятеро детей.

Огромный горб государственных дел.

Он велик, он герой и почти не злодей.

На ковре в кабинете – сплетение тел.

Он не знал любви. Он попал в капкан.

И страна в крови, и в душе вулкан.

Побеждать синьорит в НФП не учат.

Как школьник, впервые влюбился дуче.

Сорок третий год. Муссолини стар,

Под землёй, как крот: на земле пожар.

Жена сбежала, изменники тоже.

Он остался на смерть. Иначе не может.

Нет больше власти. Понятен конец.

Клара идёт на гибель – как под венец.

Он трясёт её прямые плечи,

Прижимает к крепкой груди:

– Кларетта, время излечит.

Я прошу тебя, уходи!

Сорок пятый. Апрель.

Всего одна ночь вдвоём.

Партизанских земель

Им отмерено. Всё – твоё!

У т в о е й стены

Читают т е б е приговор.

Калькулятор вины –

То ли пулю, то ли в костёр.

Посчитали, свели итог.

Шесть автоматных очередей.

У его ног

Нет больше верных людей.

Разметала волосы на ветру,

Закрыла собой:

– Нет, вы не сможете! Вместо него умру!

В расстреле сбой:

Первая очередь раскрошила её прекрасную грудь.

Муссолини досталось пять.

– Мы ещё живы! Если б из вас кто-нибудь

Знал, как радостно умирать,

Умереть за Бенито – уже удача!

Вот для кого он не людоед…

Звали её Кларетта Петаччи.

Запомните! Клара!

Тридцати трёх лет.

На мясницких крюках висели два тела рядом

И ласкали друг друга последним ослепшим взглядом,

А души их, за руки взявшись, вот уже полчаса

Всё кружились, кружились, кружились в вальсе –

В преисподней.

На небесах.

****

Английский чай генерала Джеймса Бэрри

Первым английским кесарем стал низкорослый Бэрри,

Плюгавый, зато решительный и смелый военный хирург.

В ЮАР в успех операции никто из коллег не верил,

В точность британского скальпеля, в золото ловких рук.

Мать и ребёнок выжили, руки расцеловали,

Маленький доктор для них выше, чем Гулливер.

Что стало потом с семьёй, мир узнает едва ли:

Не вёл учёт африканцев девятнадцатый век.

Джеймс ужасно конфликтен и неугоден начальству.

То победит холеру, то протянет водопровод,

Но слишком сварлив, таким до чиновников не достучаться,

И не пытался даже: не до того.

Только один власть имущий при жизни его отметил.

С мэром Кейптауна нежно, неразлейно был дружен врач.

Судили-рядили шёпотом джентльмены и леди,

И каждый судья смущался, и каждый слегка наврал.



Говорили: в дружбе явно что-то нечисто.

Говорили: безнравственна эта странная связь.

Говорили: мужчины – гомосексуалисты,

Говорили: бывает. Порой и папа не свят.

Умер старик позорно: ушатала дизентерия.

Взяли почтенную тётку, мать девяти детей,

Тело обмыть – безупречно, по-медицински стерильно,

Раз чистоты идеальной доктор всегда хотел.

Вот на столе растянут голый великий Бэрри.

Обмывальщица в шоке: органа нет внизу.

В растяжки на животе жадно глазами вперилась:

Тело рожавшей женщины!

Секрет отдала на суд

Общественности. Сказала: за тишину плати́те,

Заткнусь о позорной тайне, буду по-рыбьи нема.

Друзья генерала тут же попрятались от посетителей,

Скандал замяли в архивы. Кто в Англии не понимал:

Женщинам путь – в медсёстры, в хирурги им запрещалось.

Маргарет стала Джеймсом и на судьбу не зла,

Хотя, наверное, горек вкус английского чая,

Под который от мэра нечаянно понесла.

Можно жалеть, сочувствовать жизни в заёмной шкуре.

А разве моя-то шкура на сто процентов своя?

А разве моя работа – чистая синекура?

А что, современных женщин не тот же бог изваял?

Карьера Бэрри сложилась, спасибо слуге с Ямайки

По имени Джон, что честно о поле врача молчал.

А мне почему-то тесно под хлопком свободной майки,

И в целом не очень сладок мой – тоже английский – чай.

****

Марья да Иван

Мужчины, которым эти стихи кажутся обидными, просто сильно отличаются от моего героя...

Ванечка для Марьи букет нарвал,

Лыковой петлёй прицепил на дом.

На ветру лохматилась трын-трава,

Вроде и красиво – да всё не то.

Ой, хорош Иван – золото космы

И глаза – любых морей голубей.

Над полями-реками тихо взмыв,

Улетала туча из голубей.

Уходила Марьюшка воевать

Чем умеет – скальпелем да бинтом.

До утра Иван ей шептал слова,

Вроде, и красиво – да всё не то.

Не сказал – роднулечка, я с тобой,

Ежели подранит, сама зашьёшь.

Топая, в сенях уронил топор

Приручённый Марьей попастый ёж.

Раньше бабоньки, проводив солдат,

Пробирались через болота вброд,

Утирали слёзы, пасли стада.

Нынче получилось наоборот.

Вроде не подлец: и рукаст, и добр,

И жене послушен – верёвки вей.

Вроде бы и любит – да всё не то:

И не тьма в душе его, и не свет.

Слёту не понять, и обоих жаль:

Одному Ивану скрипеть да выть.

В доме тишь. Да мисочка для ёжа.

Да букет засушенной трын-травы.

****

Сорни-Эква

На территории Пермского края была страна, которую называли Великой Пермью, или просто Пармой. Эклектичную легенду по мотивам уральских дохристианских верований, в которых после смерти можно превратиться в скалу, птицу или животное, я написала после посещения вогульского капища в таёжной пещере, где на протяжении тысячелетий совершались жертвоприношения ещё со времён палеолита. Это одно из главных мест силы, культовых с глубокой древности. Капище прячется в Чаньвинской пещере, у истока реки Капижная, что раньше звалась Капищной – от слова «капище». Сначала до него добираешься безлюдной грунтовкой со скоростью пять километров в час, затем пять километров пешком через тайгу, ориентируясь на три оставленные путникам вехи – древние магические символы на камне, на деревьях.

Гружёные туристическим скарбом, мы тяжело поднялись в гору вдоль реки Чаньвы, обнаружили свежие медвежьи следы и мгновенно взбодрились…

Тысячелетиями местные племена совершали в пещере языческие обряды жертвоприношения духам-предкам. Сопротивлявшиеся христианизации вогулы (манси) вплоть до середины прошлого века совершали здесь шаманские ритуалы, приходя даже из-за гор. Под двухметровым слоем древнего огнища были найдены предметы каменного века, обереги пермского звериного стиля, украшения, оружие, монеты Х–ХI веков и скелеты человеческих жертв. Сохранился старый жертвенный камень. Страшно подумать, какими реками крови он омыт!

Первое письменное упоминание о Сорни-Экве нашли в Новгородской летописи 1538 года, посвящённой миссионерской деятельности Стефана Пермского, что разрушал в Парме древние святилища и ставил на их месте храмы. В летописи сказано, что Стефан сеял веру Христову на тех землях, где ранее поклонялись зверям, деревьям, воде, огню и Золотой Бабе. Святилище её днем и ночью охраняли шесть шаманов, и много сокровищ было накоплено служителями. Славилась Парма ценными пушными зверями, и не скупясь платили за них хазары и викинги. Новгородцы часто грабили языческие святилища. Разыскивали они и Золотую бабу, но поиски были безуспешными.

Интересовались статуей также отряды Ермака, прознавшие о том, что в городище молятся «богу золотому, что в чаше сидит, а поставлен он на стол, и кругом жир, и курится сера, аки в ковше». Удалые и алчные казаки неоднократно шли на приступ и одерживали победы, но драгоценного идола не находили: накануне штурма жители выносили его из осаждённого городища по тайным подземным ходам, но при расспросах подтверждали, что было «мольбище богине древней, наго на стуле сидящей; приемлющей дары […], а ежели кто по обету не даст, мучит и томит».

Охота на Золотую Бабу продолжается по сей день. Одни ищут бесценную историческую реликвию, вторые – золото. А эта легенда, как и любая другая, – о вере, любви, добре и зле:

Под Седьмым небом

Демиург Ен – верховное божество коми, в мифах ему противостоит брат Омэль. Ен творит небо, Омэль его перекрывает вторым небом. Ен строит третье небо – Омэль четвертое… Ен победил брата, создав для всей Земли последнее, седьмое, небо. Каждое небо имело свой цвет. Так появились цвета радуги.

В ту годину лихо упало на древнюю Парму,

Лихолетье накрыло собою поля ли, тайгу ли…

Сорни-Эква была всесильна, огромна, коварна.

Золотая богиня разгневалась на вогулов.

И ушли восемнадцать лет и еще три года,

Не кончались ни на день дожди в окаянном мире.

За чужую веру вогулов казнит природа,

И пошли оттуда вогулы – на все четыре.

Но куда бы ни шли они вдаль от привычной Чаньвы,

Страшный Ош им ревел, преграждая собой дорогу.

По рогатине каждому в руки, бой – отчаянный,

Но сильней человека Ош, ибо послан богом.

И мотал головою шаман, понимающий перья,

И склонял в ритуальном танце худую спину.

Сорни-Эква, прости дурных за не те поверья,

Уведи все дожди, а вогулы тебя не покинут.

И в пещере огонь разведён был из сотни тисов,

И на жертвенный камень – кровь десяти оленей

Да пушные дары – на копье и волки, и лисы.

Затрещали в костре ритуальном сырые поленья.

От хребтов продолжали идти на капище люди

И несли для своей богини и жертв, и подарки:

Ни один вогул пусторуким ходить не будет,

И шаман сбил все ноги в кровь под пещерной аркой.

Закричала богиня в гневе. Под этим криком

Пали наземь от страха деревья и люди. Тучи

Всё будили над их головами лихое лихо,

Посылая из луков стрелы молний летучих.

И услышал шаман: Сорни-Экве для пира мало

Тех оленей, чья кровь пролилась на алтарь пещерный.

Над пушными дарами, нагая, захохотала

И послала богиня шамана за дочерью в Че́рдынь…

И повёл он дочь к алтарю – богине отрада,

И красавица Ойша послушно легла на камень.

Положил шаман наземь перья, медля с обрядом,

К алтарю прижималась Ойша, обняв руками.

Кровь её никогда не бежала вместе с мужчиной,

Руки юной девицы воинов не касались,

И в воде отразилось лицо – ни одной морщины,

И глазами отец и дочь навсегда прощались.

И пошёл он с ножом в руке к намолённому месту,

Чернобыльник-траву на ходу из мешочка вынул.

Никому не стала женой, никому – невестой.

– Ты не бойся, девочка, я тебя не покину!

Отлетела уткой душа красавицы Ойши,

Ублажив Золотой богини жадную душу.

Нет щедрее даров, Сорни-Экве незачем больше

Напускать дожди на древневогульскую сушу.

А старик шаман, не сумев пережить потерю,

Обратился камнем, местами чёрным, местами пёстрым,

И раскинул по Парме своё окрепшее тело,

И бессмертная утка там вьёт бессмертные гнёзда.

****

Кисмет

У русалки зубы белей, чем снег,

На хвосте алмазные капли вод.

Он идёт к ней, думая, что честней

Утопиться в омуте. У него

Дома тишь да гладь, молода жена,

Озоруют дети, отец речист,

Дочь, ещё горячая ото сна,

Тянет сонно руки. А он кричит,

Заражён болотами, обожжён.

Серебром русалочий тихий смех

За овраги манит, как на рожон,

Сон-трава – к погибели.

– Ох, кисмет, –

Говорил татарин, сосед седой.

– Что ты знаешь, старый? Уйди с пути!

Я отравлен, болен, иду не к той,

И жена изменщика не простит!

У русалки груди в сыром песке,

Шаловлив язык – обжигает рот.

Вкус измены сладок на языке.

Камыши, осока, пропавший брод...

Проникал, опаивал яд любви,

Растекался в теле, меняя кровь.

Плоть её дурманную ртом ловил.

Ночь не на Купалу, а на Покров!

Не сгубила в бездне царица дна:

Приютила временно, на постой,

Уплыла от берега. Не видна

Чешуя в воде. Водоём пустой.

Годы белят пряди в густой косме.

На Покров сбегает он от избы.

Не соврал татарин: и впрямь, кисмет...

Это значит – рок.

Жернова судьбы.

****

Ажирныхва

На заходе солнца 13 января абхазские семьи празднуют Сотворение мира, или Ажирныхва, священный самобытный ритуал поклонения Шашвы, богу железа и кузни. Кузнецы были могущественны и обычно из-за опасности пожаров селились на отшибе, потому часто считались загадочными и демоническими – жрецами, шаманами, связанными с дьяволом.

В жертву Шашвы приносят белого козла, под ольхой режут петухов – по числу участников ритуала, чтобы отвести болезни и напасти, чтобы род множился и благоденствовал. Молящиеся зажигают семь свечей и смотрят вверх. Обряд совершают мужчины во главе с самым старым и уважаемым членом семьи, женщин не допускают.

В кузне «закаляют» детей, окуная в воду, в которую перед этим опустили раскалённый металл. Считается, что таким образом ребёнка уберегут от сглаза, а в будущем он сам сможет стать всесильным кузнецом, чьи молитвы ближе к богу.

Традиция пошла от схожей у абхазов и адыгов легенды о нарте, родившемся из камня и не знавшем вкуса материнского молока: его кормили углями и горячими камнями. Приёмная мать попросила бога-кузнеца закалить младенца в волшебной печи. Бог закалял его, держа щипцами за бёдра, поэтому все тело мальчика стало булатным, за исключением бёдер. Выросший герой принял смерть от ранения в бедро.

Во время шествия к кузне и обратно нельзя оборачиваться: плохая примета.

Солнце теряется за ольхой.

Свёкор уносит моё дитя.

Ждёт на отшибе кузнец лихой,

Искры от молота вверх летят –

Прямо до Шашвы, в чернины гор,

И наковальня звучит-поёт

Оду закатную.

Торс нагой

Пёклым кропилом окрашен в йод,

Рыжие пряди на мокрый лоб

Падают. Люто красив кузнец.

К богу мужчине путь – напролом,

Я, по традиции, – в стороне.

В горне металл нагрет по уму.

У кузнеца виноватый взгляд.

Сына щипцами сейчас возьмут,

В чане дымящемся закалят.

Молятся дружно муж и родня.

В кузне поставлено семь свечей.

Вижу – ребёнка кузнец отнял.

Он же нас выдаст! Зачем? Зачем?!

Над зыбунком онемел отец,

Рыжие кудри у них сплелись.

Знаю, он в жёны меня хотел:

Мы одинаково смотрим ввысь.

Солнце расплавилось за ольхой.

Свёкор младенца несёт легко.

Я обернулась:

– Кузнец лихой,

Снова увидимся через год.

****

Соловки

Через Соловки бежит каменистая раздолбанная грунтовка, в центре слегка прикрытая бетонными заплатками. Островитяне шутят:

– Это древняя дорога XVIвека, мы стараемся сохранить её в неизменном виде.

На ней не разгонишься, но здешняя жизнь тиха и размеренна, никто никуда не спешит. На восемьсот жителей – один участковый, и он справляется со своими обязанностями. Народ просыпается от спячки только при завозе продуктов или бензина. В сезон навигации со снабжением терпимо, зимой же провиант доставляют по воздуху, ассортимент и цены сильно отличаются от летних, и даже ряженка переходит в разряд дефицита. С топливом совсем скверно: его «дают» раз в неделю по пятницам с 9-00 до 12-00, в одни руки – 26 литров. Поэтому в очередь встают все, включая младенцев. Весной, как только растают торосы, отчаянный люд, расталкивая айсберги, на моторках мчится за едой в Кемь.

Искупались в Белом море,

Фото будет на века!

Мы, товарищи, на воле,

Мы сейчас на Соловках!

От ожога ледяного

Ноги пламенем горят.

На Секирке церковь снова.

Раньше были лагеря.

Здесь в лесах полно черники,

А на улицах – попов.

Остров дивный и великий,

Правда, сушь – и нет грибов.

Домик. Комната в аренду.

Тишь. Объел рябину лось.

Но купаться… конкурентов

Почему-то не нашлось.

****

Амман

Знаменитые ахматовские слова «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда!» актуальны во все времена. Откуда выросла рок-баллада «Сторожа»: мы потерялись в стремительно темнеющем закоулочном Аммане. Въехать в город легко, а выбраться из него узкими, запутанными восточными улочками никак удаётся: мы отчаянно плутаем уже несколько часов, ни одной гостиницы для ночлега не видим, зато проезжаем магазин оружия «Беретта». Причём я его совершенно не запомнила, но потом в песне обнаружились беретты. Игры подсознания!

Всё сильнее хочется отдохнуть. В панике ищем аптеки: фармацевты – люди образованные, они владеют английским языком и могут показать правильный «зюйд-вест».

Немолодой аптекарь и впрямь говорит по-английски, он даёт нам провожатого, своего сына, и уверяет, что всего в трёх кварталах отсюда имеется гостиничка под управлением молодого Махмуда, который «говорит на вашем языке». Предвкушая, как мы скажем «уан дабл рум, плиз» и упадём на кровать, спешим туда.

Амманские градостроители не заморачивались названиями улиц и нумерацией домов. Для горожан ориентиры понятны и без оных: для того, чтобы добраться до гостиницы старого Ахмада, нужно идти до лавки Хаджара, перед ней свернуть направо, пройти мимо закрытых мебельных цехов дяди Намира, подняться на холм слева от мастерской сына сапожника Самира, в темноте отыскать побитое жизнью, заброшенное здание, не зовущее к себе ни единым огоньком, подняться в кромешной тьме на третий этаж, нащупать, дернуть чёрную-пречёрную дверь, а за дверью найти свет и управляющего старого Ахмада – молодого Махмуда, да-да, того самого, который «говорит на вашем языке».

У ночной лавки Хаджара встречаем недобрый десяток личностей жутковатого вида, за одно только выражение лица можно сразу пять лет давать. Муж из-под бровей бросает взгляд на бандитов, молча впотьмах достаёт из бардачка нож и так же молча кладёт его в карман.

Вспоминая детские страшилки, проходим мимо тёмных-тёмных заброшенных складов к тёмному-тёмному зданию, в тёмном-тёмном подъезде которого находим, подсвечивая телефоном, дверь в жутковатую ночлежку, и пищим счастливое «хэллоу» вышедшему навстречу молодому Махмуду.

– Привет, – отзывается иорданец, и мы теряем дар речи.

– Ты откуда русский знаешь?

– В Днепропетровске в институте учился, потом работал, – говорит красивый Махмуд.

У него породистые длиннопалые руки и тонко вырезанное лицо.

– А почему уехал-то? Что не понравилось? – любопытствую я.

– Депортировали. За бандитизм.

Размещаемся в ледяном номере без постельного белья и удобств. Нестрашно, в куртках поспим. В туалет муж водит меня под конвоем.

«И в Иркутске, и в Норильске какой русский не пьёт виски?» © Из фляжки в горло течёт божественная согревающая влага.

– Ты же, вроде, приличная девушка из хорошей семьи! Что ж тебя вечно тянет в трущобы? – ворчит мой подобревший «телохранитель» и достаёт из кармана так и не пригодившийся нож.

На свету он оказывается губной гармошкой.

Сторожа

Был ранний, жёлтый, пустынный вечер.

По этим местам проходил Предтеча.

Здесь река Иордан, к ней губами приник

Ты – и смыл грехи. Я осталась при них.

Твой профиль суров, губы сжаты до слёз,

В кармане спрятан нож, его с собою привёз.

Здесь Иисус скинул ризы, а ты, напротив, надел.

Здесь не рожает земля, но бьют за каждый надел.

Ты пошёл из воды. Эта война не твоя!

Для чего им нужна нефертильная эта земля?

На ней легко умереть, но шаг у смерти тяжёл.

Здесь ты просто в гостях, и тем, и этим – чужой.

Не будет ни воскрешенья, ни из тёрна венца.

Ты по жизни боец, готов идти до конца,

Предупреждаешь сразу, что убьёшь за своё.

Острый нож блестит, как Адриана копьё.

Друг на друга пошли мусульманин и иудей.

Ты тоже знал войну и понял этих людей,

Готовых жечь калёным – за каждую пядь.

У них разные боги, но оба отправились спать.

Люди взяли беретты, люди пошли на войну

За каменистые горы, даже не за казну,

А боги их спали и улыбались во сне,

Закат ложился на камни, Каср-эль-Яхуд краснел.

Все мы дети Адама, всех правых правей

И в конечном итоге – одних и тех же кровей,

Ты был каждым из них, у всех сторон баррикад,

Каждому – враг и так же каждому – брат.

На любой войне нет виноватых сторон.

Всё закончится просто: улыбнётся Харон,

А за плечом встанет ангел, в крыльях пращой шурша.

Мы доныне не знаем, кто у нас сторожа.

****

Сфинкс

Египтяне бойко говорят по-русски. Не владеющие языком пользуются жестами: «Россия!» – поднимают вверх большой палец. «Америка!» – то же самое делают со средним. Не слишком культурно, зато информативно. Охотно учат туристов простым фразам: «а́на квайс» означает «у меня всё хорошо», а «кулю́ тама́м» – «всё зашибись» в обсценном варианте. Слова вежливости – приветственные «ассаля́м муале́йкум» и благодарные «шукра́н» – способствуют приятному общению.

За безопасностью следят, проверок на дорогах много, но как только водитель объяснит, что вы «руси», вас тут же улыбчиво отпустят, зато «европартнёров» обшмонают. Пустячок – а душу греет.

Мне двадцать семь. Тоща и хороша.

Сфинкс на живых так безмятежно смотрит...

Под тенью лапы, на верблюжьей морде,

Песком тысячелетия шуршат.

Верблюд сердит и скинуть норовит.

Могу понять: унылая работа.

Щелчок. Улыбка. Памятное фото

На фоне предзакатных пирамид.

Сфинкс был всегда – когда не родилась,

Когда двухлеткой в байке-распашонке

Я сочиняла первые стишонки…

Он был и будет, пережив всех нас.

Трясусь в кибитке, водки наподдав

За лошадиной задницей избитой.

Всё та же вечность – пыль из-под копыта,

И только я давно уже не та

Под ветром, что нетрепетно гонял

И тридцать лет трепал в боях без правил.

Всё позади, былого не исправить.

А сфинкс – стоит. И смотрит на меня.

Фатехпур-Сикри

Забытый город Фатехпур-Сикри.

Плюс пятьдесят. Мы, кажется, искрим,

На самом деле – сильно обгорели.

Пусты дворцы. У каждого внутри –

Печали цвета манго и зари.

Мертвы сады, фонтаны и гаремы.

Везде костра пахучая зола.

Ни птичий клёкот, ни собачий лай

Не оживят песчаную порошу.

История несправедливо зла:

Когда вода из озера ушла,

Прекрасный город оказался брошен.

Он словно мне кричит: не покидай!

Решётки так крепки – не по годам,

Слегка рыжеют пятнами коррозий.

Не годы крошат стены, а беда.

Однажды и из нас уйдёт вода –

И все нас бросят.