Редакционный портфель. Выпуск № 27. Дмитрий Ревский

Ведущий рубрики Игорь Исаев представляет нового гостя:

Гость сегодняшнего выпуска «Редакционного портфеля» поэт Дмитрий Ревский. Имя хорошо известно и уважаемо знатоками и любителями современной российской поэзии. Дмитрий Борисович Ревский родился и живёт в Москве. Окончил филфак МГПУ, психологический факультет Московского института современного академического образования. В настоящее время его профессиональная деятельность связана с психологией.

Публикуется под именем Дмитрий Ревский и Rewskу. В поэзии отдает предпочтение жанрам любовной и философской лирики. В 2006 году им организована конкурсная поэтическая площадка «Голоса» на портале Стихи. ру, руководителем которой он является по сей день. Состоял в художественном совете программы «Вечерние стихи», сейчас – член экспертного совета программы «Турнир поэтов» на первом литературном телевидении Литклуб.TV. Лауреат национальной литературной премии «Поэт года» 2014 и 2021 годов. Лауреат Пушкинской премии 2025 года.

Стихи Дмитрия Ревского публиковались в периодических изданиях России, Казахстана, Израиля, Германии, Франции. Он автор двух поэтических сборников – «Ветвяная улица»,2000 и «Анкета дракона», 2015.

Давно и с большим интересом слежу за творчеством Дмитрия. Сильная мужская и в то же время очень тонкая лирика. Его Поэтическое пространство многомерно, но, основными осями координат, в которых оно строится и существует, на мой взгляд, являются Время, Любовь, Разум. Суждение очень личное, возможно, спорное. Сегодняшняя встреча с талантливой поэзией Дмитрия позволит нашим читателям самим прикоснуться к серьёзной поэзии.

Я благодарен Дмитрию Ревскому за участие в нашем проекте. По традиции несколько прозаических слов о поэзии и о своём отношении к ней:

«Поэзия — такая странная и эфемерная вещь, что, какое бы определение не придумать для неё — всё будет и в целом верно, и максимально недостаточно.

Это как мёд у Винни-пуха — или он есть, или его нет, и, когда его нет, поиски удесятеряются вне зависимости от любых обстоятельств. Найденное — становится кладом, ещё не найденное — смыслом.

Клад становится россыпью образов, автор щедр, читатели жадны, но каждая монетка — неразменный пятак, он принадлежит всем, но каждый раз появляется снова и снова, находя новых читателей, и принадлежа уже только им — но и всему миру так же.

Пятак ничего не решает сам, но почему-то его присутствие в личном кармане создаёт ощущение стабильности.

Гармонизируют ли стихи своей энергией мир — конечно, мы скажем «да», потому что мы так чувствуем, но так ли это — нам не дано знать, но дано предполагать, догадываться, хотеть и верить, потому что мы считаем поэзию частью жизни, и не только своей: частью жизни автора, что безусловно по факту, но и жизни, как части мироздания вообще — что не доказывается физически, но ощущается как присутствие внутреннего личного открытия.

Стих, прочитанный или напечатанный, начинает жить самостоятельно, хочет того автор или нет, но это взросление происходит естественно, ты просто выпускаешь из рук птицу, потому что птица должна летать, даже если ты привык к ней, потому что её полёт должны увидеть другие люди, только тогда он имеет свой правильный и очевидный смысл, и только тогда что-то произойдёт в том странном человеческом космосе, который называется творчеством – то ли загорится, то ли упадёт звезда, и, возможно, что ты увидишь это наравне с другими, или услышишь об этом от других – и тогда внутреннее желание, с которым ты писал, обретёт ту правильную законченность, которая позволяет отпустить один стих и подумать о новых.

И увидеть, с удовольствием маленького личного открытия, как внутренний Винни-Пух встрепенётся и станет очень деловитым – и ты выйдешь из дома вместе с ним, и вы держитесь за руко-лапы так, что все завидуют и улыбаются.

И что-то правильное продолжится в жизни вообще…»

Ну, а теперь самое главное – стихи!

Дмитрий Ревский — Rewsky

Кошечка

Время — кошечка. Двенадцать.
Я — голодный хмурый крыс.
Ночь исследует, как Нансен,
полусонные миры.
Звезд упала пачка риса,
разлетелась по степи.
Встал дракон заместо крыса,
крысу подмигнул — поспи.

Время — кошечка сбежало,
как сбегает молоко;
говоришь — Какая жалость! -
но беспечно, но легко.
Время смыслов, время оно,
время скважин и ключей
примет нового дракона,
если он ещё ничей.

Чары вытканы по глади
леса, где на десять вёрст
время ловит шутки ради
пару мух у пары звёзд.
В мире сложно, в мире странно,
переменчивы пути.
Остаётся постоянным
что-то, что в тебя глядит.
Смотрит прямо, смотрит строго -
а туда ли повернул? -
по нахоженной дороге
колобком катя луну.

Занимает утро кресло.
Солнце — рыбкой на блесне.
Время — кошечка. Прилезло.
По-кошачьи шепчет мне.

Орешки

Белочки стрелок
находят орешки дня.
Пара горелок
отработали вахту плиты.
Кофе пытался бежать, чтоб найти меня -
но, пока собирался, уже остыл.

Все эти эвфемизмы нависших чувств
крайне запутаны в наших трактовках, но
я им по-прежнему как-то ещё учусь,
так повелось — и уже повелось давно.

Каждому часу присуща своя печаль.
Разница только в сложении «нет» и «да».
Мы толерантны в текущих своих речах,
что бестолково зажаты в ладонях льда.

Необъяснимое стоит ли объяснять?
Сердце посмотрит как пёсик — играть, бежать?
Там, где ты помнишь пространство тебя\меня -
многие сеянья после немногих жатв.

Белочки стрелок проворны,
и это в плюс.
День подзамёрз — февралины не греют пол.
Год поднялся на этаж.
И вороний клюв
стырил орешек, запрятанный до сих пор.

На ветке

Простота у желаний сродни воровству обстоятельств.
Город-крот шарит лапой, снимая с Дюймовочки блузку.
Сердце — странная птица, спешащая в дебри объятий,
собирая по взгляду, по часу в церковную кружку.
И когда на закате
ложится шальная монета,
и трамваи, проехав,
присвистнут, вослед тебе глядя,
мы получим по горсти вполне неприличных моментов,
чтобы новым цунами сносило нам головы за день.
И находят ладони друг друга,
и две занавески
ты закроешь от взглядов,
себя открывая ладоням...
И летит мушкетёр, ослеплённый игрою подвески,
в мизансцену сейчас, где дыханье становится стоном.
Я — такой, как я есть,
ты — такая, что сводит дыханье,
нас качает на ветке, и гонят трамваи по кругу,
и распятая ночь меж тобой и моими стихами
расстоянью подаст безупречно красивую руку.

И падал снег

А снег пошёл, и стало всё не так,
как представлялось где-то далеко нам...
И что-то начиналось, но какое?
И продолжалось как-то неспроста…
И был горяч и чай, и поцелуй,
за окнами шёл снег — другим на плечи,
запахивал полу продрогший ветер,
пославший письма в чей-нибудь июль…

И падал снег, стараясь оправдать
вниманье двух, его следящих, взглядов,
а в тёмном небе косточкой-миндаль
луна была посажена… так надо.…

Молчала ты, дремала темнота,
курился вечер, ночь и сигарета,
и падал снег в малиновое лето
кроватного белья, где неспроста
мы встретились так странно и тепло,
вернувшиеся с холода земного,
где было — одиночество иного,
где падал снег, как лебедь, на крыло…

Острова

Прошли Азорские, вышли к Фолклендским.
Росло волнение как трава.
Меланхолично небесный фокусник
из шляпы вытянет острова.

Волна омоет борта недели -
и равнодушно отринет дар.
Нас горизонт и вода разделят:
сестрою смерти придёт вода…

У пальм зелёные чутки уши.
песок нашёптывает — усни.
У океана свои игрушки –
людские судьбы, шторма и дни.

Кому-то остров, кому-то бухта -
и лица примут здоровый вид…
В блокноте спрятана незабудка.
Она засохла, но так болит…

Золушка. Смена кадра

Золушка
перебирает зерно.
На душе и в окнах её темно.
Дом затих, лишь пёс на пустом дворе
вякает да роется в конуре.

Золушка в сердцах пинает мешки.
Зёрна высыпаются из руки.
Спать ужасно хочется, бредит сном.
Руки погружаются вновь в зерно.

Золушка за прошлое не горда;
бал остался в прежних её годах.
Лишь бывает музыка в голове.
Музыкою мучиться не внове…

Туфелька осталась как сувенир…
Ведь, когда поблизости не нашлось -
принц критерий поиска изменил -
но с груди размером — не задалось.

Принц давно женат, и жена толста.
Золушка поплакала зло в рукав.
В окнах простирается темнота,
да свеча чадит, догорать устав.

Золушку посватали — да не то(т).
После бала сложность — ступать в навоз.
Сердце подавило мечты и стон.
За оконцем новый сугроб нарос(т)

Жизнь — наоборот, если — без цитат…
От культур бобовых в глазах рябит.
Золушка отказывается читать
дочке про балы да дворцовый быт...

Дочка же смышлёна не по годам,
больно любопытная ко всему...
Часто просит туфельку ей отдать,
и подолгу смотрит в ночную тьму.

Мысли, или Короткая история долгой любви

И вот заходят мысли в минус, а утро в плюс, такая блажь.
Ты, очинённый днём и миром, — такой прикольный карандаш.
ЧертИ, клади сплошную ретушь, рисуй сердечки и дома,
пока по ватману троллейбус, пока по городу зима,
пока причастность как привычка, а жизнь и сердце — в парный такт,
где голубеет электричка, стремясь жар-птицей наверстать,
но, отягчённая тобою, поёжится — и снова прочь,
покуда небо голубое не скроет бархатная ночь.
Включай свою электролампу — оплот уюта номер раз,
коль озадаченность талантом в твоих бумагах завелась,
где всё, что утра мудренее — ежевечерне вхоже в быт,
и где едва ли развиднеет на повороте у судьбы...
Она же — муза или львица, сиротка, танцовщица ню -
не даст тебе остановиться, и я тебя не повиню -
я сам такой же славный малый, когда лечу без головы
в любви волшебные подвалы, что с электричеством «на вы»,
зато с тобой — запанибрата, и чьи пути пересеклись
с пространством, где ума палата, но в коридорах тонны крыс.

Усталость вертится, как может, овец считая и долги,
волчок приходит на таможню кусать бока и сапоги,
беглянка-мысль уже не дева, но орлеаниста — как встарь,
и от притопа до припева — стопарь с обычными пол-ста,
и им под стать кривая ветка, что бьёт наотмашь по скуле,
и озадаченная кепка на бестолковой голове,
и макинтош, покрытый влагой, и тропы эльфов на юру -
всё попадает на бумагу, в камин, в забвенье, и к столу..
И где-то там, на перекрестье
у перекрёстка номер три -
твоя судьба, одна из версий,
каким ты мог бы быть, смотри...

Смотри, смотритель полустанка — росою рельсов сыт и свеж,
как входит томная гражданка в своём костюме цвета беж,
как разливается у поймы вчера иссохший водоём,
где, отныряв, ты многопонял, как маломерно вас вдвоём.
Накинь на дверь свою задвижку, оставив вам двойной уют,
где бусы сумерки нанижут, где птички пеночки споют,
где шевельнёт в тебе подлещик, а в ней откроется нора,
и где по вам рыдают свечи, а страхи вышли на парад,
и вы теряетесь по чащам, и разлетаетесь как дым,
и вот встречаетесь всё чаще, и в чаше круг живой воды,
и разухабиста гармошка в твоей квадратной голове,
и сердце лобик сладко морщит, и говорит судьбе: «Налей!»...

Налей — я отопью, сколь хватит, и помашу тебе рукой,
пока состав в туманы катит, где я другой и день — другой,
и где сверчок стихает лета, и сера шкурка у зимы,
осталась брошка или лента, и где состаримся не мы,
и где гитары струны немы, и тень квадратна на полу,
и безрассудны полумеры, и стынет каша на пару,
день молчалив, как перебежчик, что был опознан у межи,
и ночь — тягчайшая из бестий — тебе навек принадлежит.
Остынь, оставшись без причала, катая катышки судьбы,
смотря светло и одичало в иную жизнь, в чужую быль,
а здесь — вчерашние зарницы да календарик на стене,

и ты ни разу не приснишься,
и мне вовек не поумнеть.

Окрашивая красным

Писать стихи – забота для ума,
а сердце льнёт к тебе, в тебя и рядом.
Логичен ли подобный беспорядок?
Мне нравится, а ты реши сама.
Мы зажигаем свет в своих домах,
кого-то провожаем и встречаем,
и разгоняем свежие печали
не разведеньем рук, а крепким чаем…
Мы странную действительность зачали –
она растёт над нами, как волна…

Удел минуты – закрепить союз
секунд, в неё вплетённых, но, боюсь,
что скоротечность встречи будет горькой…
Пришей меня картинкой на футболку –
я улыбаюсь, значит, остаюсь…

Передаюсь сквозь капли и умы,
где дождь и сны, где комнаты и пальцы…
Устав скитаться, примеряешь «мы»,
и жмёт тебя в объятьях этот панцирь,
в котором блеск дождя и шорох тьмы…

От стен, и полумраков, и глубин -
изнеженности, злости и желаний, -
от раннего, в котором ты любил,
до позднего, в котором всё за гранью –
где проигрыш не значит – проиграли -
полёт у мысли непоколебим…
И крутятся колёса новых ралли,
покуда солнца светится рубин,
окрашивая красным утра гравий
и коготки задумчивых рябин…

Едино...

Жизнь, эта вечная кошка небесных свалок,
смотрит, качаясь на лапах, и не мигая…
Эти глаза светят жёлтым во тьме подвалов,
бесцеремонностью встречи во тьме пугая…
Чтоб не ходить с расцарапанной лапой мордой,
есть лишь один верный способ, который – нормой:
жизнь голодна – не давай ей уснуть голодной.
Дай ей хоть что-то из тёплого и парного…

Знаешь, в единой же миске едино встретят
нас и восходы вчера, и закаты завтра…
Ты – хлебный шарик, который из крошек слеплен -
столь ощутимо простой и возможный завтрак…
Только не так-то всё просто в раскладе – в когти!-
мы — выливаем из душ, наполняя время,
что-то парное и тёплое, что накормит
вечно голодного космоса вожделенье…

Жизнь иногда подойдёт и потрётся боком,
вроде бы вы — словно пара необходимы...
Значит, её ты наполнил — своим, глубоким,
словом ли, смыслом ли, или теплом — едино…

Чудо

То, что делает нас слабее —
многолико, и в этом прелесть.
Тем, что делает нас сильнее —
мы наелись.
Мы на равных шагали с веком -
но мы устали.
Дайте мне побыть человеком
не из стали.
Наши лозунги поднимали
больных лежачих..
Прижимали, но временами
по-медвежачьи.

И летит себе над планетой
простое чувство –
чтоб без паруса, чтоб без ветра:
шаги — как чудо.
Чтоб решимость не жгла как вертел,
которым вертят.
Чтобы просто мы вышли к свету -
и он нас встретил.

В судьбу

Эти странные девочки, играющие в судьбу…
Постигающие тома из полей и букв,
из вплетённых желаний, из расплетённых кос,
из остатков песчаного — замков и пирожков.
Наливается грудь — то ли ядом, то ль молоком.
Простыня скрывает чудовищ, комикс, бобы.
У принцессы есть выбор — в карете или пешком.
Но с обеих сторон будут ждать верстовые столбы.

У песчаных часов тонкость талии — образцом,
у летящего лета — на крыльях звенит пыльца.
Прорастают желания, собранные с пыльцой,
собираются волки из рухнувших прежде царств.
И, конечно, драконы. В пещерах сгоревших свеч,
где так гулко о стены бьёт головой тоска,
обнимают бретельки тепло присмиревших плеч.
И так холодно после снимающим их рукам.

И в туманах, пришедших в распавшееся вчера –
тонет викингов лодка, барханы лежат песков.
То ли ветер качает качели по вечерам,
то ли спящий ребёнок во сне шевельнёт рукой.
И смываются тени с глаз и прошедших дней.
И докучные мысли придут, закусив губу…
А в наушниках песня — с рефреном про снег и смех.
Смотрит зеркало в девочку, играющую в судьбу.

Про любовь

Она была умна бесспорно,
благоразумна, как сова,
умела мысленное порно
задрапировывать в слова.
Читала ленту сообщений
под чёрный кофе поутру,
из мимолётных ощущений
зефир любила и жару,
в белье имела толк изрядный,
жалела — зрители не те,
и сдабривала ночи ядом
кастрюлю с супом на плите.
Ей было ровно, чтобы замуж,
на первый взгляд — ещё видней,
и рос её воздушный замок
в болоте дел, в копилке дней.

Она любила тортик с маком,
под настроенье — пирожки,
шампанское небрежных марок,
и в кресле — пледик и носки.
Могла бывать козырной дурой,
но мимолётно обошлось,
влюблялась бурно, но культурно,
имея в том духовный рост.
Откладывала малость денег
на новый топик, и — права! -
на чёрный-чёрный понедельник,
и голубые острова.
Читала книги — помоднее,
но старомодные — стихи.
Играли с миром, как умели,
её игривые духи.

Она надуть любила губку,
и надкусить миндальный микс,
она была частично хрупкой,
частично — стервой, частью — мисс,
И мир смотрел без любопытства,
как на привычный ветке плод, -
как из овечьего копытца
она ни капельки не пьёт.
Она имела предрассудки
и затаённый идеал,
она могла вторые сутки
смотреть прикольный сериал.
И обстоятельства вприкуску,
что пестротой сродни коту,
её держали в нужном курсе,
а не швыряли на батут.

Она была бы первой жрицей,
и не последней из гетер,
на что не мог не надивиться
видавший виды секретер,
Она могла бывать премилой,
но преуспела в слове «нет»,
она подкладывала мины
для всех, кто подходил ко мне.
И мины лопались с размахом,
и разлетались вдаль и вширь,
и попадали в тортик с маком,
и в чащу трепетной души.

И в буераках расстояний,
не полагаясь на «авось»,
мы складывали ини-яни
обратно так,
чтоб всё срослось.

Субъективности ради

Бутафории ради -
пусть будет шляпка из фетра,
и томик Фета,
и то, как разворачиваешь конфету
синюю, с надписью «Тёмная ночь»,
и пусть ещё лето,
ещё дождливое, но уже наше,
ещё холодное, но всё-таки, но -
обнимающее маняще.

Объективности ради -
всё это красиво так,
что эмоции строит в ряды, и приводит в такт,
что сродни камертону -
желаний, качающих чёлкой,
избегая вопроса «так что мы?..»,
застыв питоном.
Эта чёткость понятий продумана тысячу раз.
Эта музыка — вальс,
чтоб смотреться
в колодцы глаз,
раз нельзя согреться.

Пасторальности ради -
закрою окно потом.
Пусть пока сквознячок подбодрит, приласкает вечер.
Я считаю овечек, кидаю счета на стол,
перемножу терпенье на восемь, а злость — на сто,
но улыбка твоя всё прощает и всё излечит.

Котики между строк

Выполняя твой заказ на хит,
сдобренный кусочком авокадо,
я леплю из котиков стихи –
котики царапаются, гады.
Авокадо кончился, и что ж?
Где оно, нетленно-мягко-мило?
Котиков итожишь?.. Подытожь:
вся ладонь в царапках и чернилах.

Котик смотрит волком, бычит лоб,
не готовый к рифмо-диалогу.
Он маячит, словно лишний слог,
он мяучит, выказав породу.

За эргономичностью строки
не поэт следит, а провиденье –
котики совсем не дураки,
посещая незавидный день мой.
Если средь голимой чепухи
про любовь, и кровь, и всяко-разно
котик влезет лапами в стихи –
будет мило, а не безобразно.

Позабыв душевный свой рахит,
что стихосложению не близок,
глажу я глазастые стихи,
что вальяжно ходят по карнизу,
где подставят солнцу правый бок,
ощущая жизнь и мирозданье!
Котики, нашедшие любовь –
нам, по сути, близкие созданья.

— оо ----

Критик мой сказал «Ну, можешь ведь!
Поэтичность – крона, а не корни!
…Приезжай ко мне уже в четверг!
Котиков обсудим… ну, ты понял!..»

И пошла, вильнув (своим хвостом).
Типа намекнула о простом…

Монолог Саблезубого Тигра

…Я несу мешочек с болью
по дороге жёлтой пыли.
Элли, Элли – мы с тобою
ни чертА не отлюбили…
Добрый Гудвин горько плачет.
Урфин Джюсы – в Массачуcетс.
Потерялся в речке мячик –
сердцем деревянных чучел.
Месят варево Горгульи –
из котлов туманы катят.
Я – по мелочи – торгую –
Жевуны неплохо платят…
Кагги-Карю в женском клубе,
вызывая стриптизёров…
Элли!.. Помню твои руки…
Остальное – иллюзорно.
Фрейд кусает правый локоть.
Короли – в подземке рулят.
В загазованной Европе
литр желанья – восемь рупий.

…Я несу мешочек с болью,
спёкшийся от жара-пыла…
В разминувшемся с тобою –
остальное – просто было.
Элли, домик из Техаса
заземлили в Касабланке…
Мне давно пора в пампасы –
Жевунов пресны баранки.
Только в памяти – так крупно:
в жёлтой пыли – рядом – близко…
Где затинена запруда
слов:
«какой ты глупый, Киска…»

Выпавшее ко времени снега

1.
Улыбку сжав, прихмурив брови,
уходят дни в косую рябь.
Дожди, как блюдца от свекрови -
пыль прибивают, но стоят.
Ритмичность выдоха и вдоха
несовершенна, но стройна.
Мной не пожертвует эпоха -
меня не выкормит она.
Рассеянно, но, в целом мудро,
забудет вставить в рамку дня…

Дожди отсюда до Бермудов
идут, бубенчиком звеня.
И ритуальность нашей встречи
пологий обретает стиль,
где ты и я, да робкий вечер,
где – тир дождя,
тире
и титр.

2.
Окна не занавешены.
Новости ни к чему.
Ножкой с дивана свесишься,
потеребишь тесьму.
Глянешь почти встревоженно,
и, истончая явь,
дважды заходим в воды мы,
огненно не боясь.

3.
А вечер без позёмки густ и синь.
И в кухне запах кофе, словно сцена,
и сцеплен с нами, как с пригорком церковь,
где колоколец звонок, путник — сир.
Ты скажешь «сыру сыр», уже смеясь.
Я — капитан Америка во взгляде.
Нас на день заплели, забыли на год.
Такая офигительная явь.

Накрой меня рукою, как птенца.
Я подниму глаза, а ты ресницы.
Желания, смыкая наши лица,
смеркаются.

4.
Травою придонной колышется в нас внутри.
Тепло стало странноприимным, почти привычным.
Небрежности в расписании электричек
отметили наши губы и фонари
на площади, где, как выясняется наугад,
есть оставшийся город, и уже происходит зима.
А у меня на сердце твоя рука.
И Господи обещал мне немного ума.

Ты побудешь белочкой, спрячешь чужой орех,
утром побудишь меня, и побудешь ещё.
Время снимает тулуп, где залатаны сто прорех,
время стирает морозец ладонью с обеих щёк.
Мы потеснимся, и вместе поговорим
про мелочи быта и глобальность погодных вех...

И, опустив ресницы, календари
нам отсчитают недоданный раньше век.

Гармония начал

В часах песочных пару лет рассыпь,
в которые сердечные весы
качались на качелях «до» и «после» -
песчинки — дни, минуты, пустяки -
поди их сосчитай и нареки!-
с тобою нас стократно перепостят.

Ночных печалей растревожив сон,
кладёшь ты в обе чаши у весов
немного ожидания и грусти,
и слушаешь шуршание дождя,
в полночный город взглядом уходя,
где серых крыш разостланная пустошь.

Серебряна небесная ладья,
скользящая над мелью бытия
туда, где всё иначе под луною.
И город, что нахохленно промок,
ночною почтой принесёт письмо,
беспечно расцелованное мною.

Пока не доросли мы до поры
когда спекутся мысли от жары -
кто он Гекубе? кто ему — Гекуба?...
Мои гармонизируя миры,
ты даришь мне кусочек пастилы
и проверяешь, сладки ль стали губы.

Зябкое

Периодически город дрожит -
ветер, ноябрь — коктейль этот тот ещё...
Дрожь напоминает — ты жив,
надо лишь утвердиться на этом поприще.

Говоришь: «Я слышу, ты прав, декабрь -
холод чувствуешь — значит, не лёд, не камень...»
Новый год прикасается к кнопке звонка,
ночные окна пестрят огоньками.

Январские сквозняки резвы,
язвительность жал их припоминаешь,
время мороза и синевы,
когда раскачается солнечный маятник.

Сунешь руку в неделю — в кармане дыра.
Разбитое время не склеить скотчем.
То, что чирикало позавчера,
в завтра слетаться не сильно хочет.

Одиночество — это дорога в тыл,
а в тылу, знаешь сам, ждут побед, а не раненных.
Всё приостывшее станет простым
пунктом в разорванных надвое правилах.

Кажется, пристально смотрят вослед
крыши, а смотрят ли звёзды — неведомо.
белый декабрьский разлапистый лев
след твой с неясною целью исследует.

Лезет память погреться в карман с дырой,
забывая о чём-то, что нужно помнить.
У снежинок — развёрнутый частый строй,
у мороза — сияющие окопы.

Ветер ходит с нелепой большой метлой -
по забытым углам разнесёт нелепицу.
Снег струится, за слоем насыплет слой.
И на небе Большая сопит Медведица.

Пусть будет осень

Пусть будет осень — не вопросом,
не сожаленьем по утратам...
Сентябрь — ещё подвержен росам,
чья проза — сумраку собратом
в октябрьских вечерах...
Навскидку -
с калейдоскопом и юлою -
приходят мысли, что покинут,
одевшись с утренней золою...

А мы… Всё там же ли? Иначе?..
Дороги неба прячут птицы.
Но дождь торопится, а, значит -
следам оставленным простится.

Слова летят спешащей стаей
куда-то к югу, где теплее...

Мы эти дни — перелистаем...
Листами клёна пальцы грея
в кострах, где что-то — стало тленом,
а что-то — подступает ближе...

Мы — дети осени -
мгновенны...
Порыв -
и ты нас не увидишь...

Сестра осени

Приходит утро в серый вечер,
как будто в кабинет врача.
Спешит по пристани кузнечик,
свои заботы волоча.
До Волочаевска экспрессы
везут румяных проводниц,
им параллельно мелким лесом
из ниоткуда день возник.

Слегка тасуется колода
из кофе и ушедших дней.
Кивать на нудную погоду
с озябшей шеей всё больней.
Кидаешь в поле папироску,
да запахнёшь свою доху,
когда приблудный кот Матроскин
взглянул — и всё как на духу...

Молчит работник свинофермы,
метать уставший бисер нот.
В небес синеющие сферы
летит журавлик-длинноног.
Его касаясь долгим взглядом
сквозь пожелтевшую траву,
в ручье разлившемся наяды
призывным голосом зовут.

Но безнадёжны и никчёмны
попытки вновь соединить
в реке темнеющие чёлны
и чувств запутанную нить.
И мир на стройке битой жахнет,
разрушив стены тишины,
где ты в вишнёвом полушалке
кусаешь губы, слёз полны,

где тот, кого устали сени
и ожидать, и поносить -
ушёл, упав листом осенним
в постели выжженных осин.

Когда-нибудь

Когда-нибудь, когда мне не до сна,
не потому, что вспомнил имена,
а потому, что в окнах новолунье,
когда мне не тревожно, не светло,
не намело, в тупик не привело,
но движется внутри Котом Баюном...

Когда-нибудь, когда мне не до сна,
мысль, как побег зелёного вьюна,
карабкается на свои шесть соток,
стараясь оглядеться с тех высот,
где пчёлы дня находят мёд для сот,
где влажный луг из трав и листьев соткан.

Когда-нибудь, в какой-нибудь строке
всё будет восхитительно о*кей,
ну а пока — неясно и нежданно.
Стремишься угадать или прозреть,
за три попытки углядев на треть
иронию в улыбке мирозданья.

Когда-то там, где ты уже прошёл
сегодняшнее, будет хорошо,
поскольку веришь в действенность желаний.
И засыпаешь, зная наперёд,
что завтра в нас никто не отберёт.
Да и сегодня — пригодилось крайне.

Юдоль


Лежать воде, дрожать прожекторам,
шататься нитям дождевых потоков,
искать собаку по пустым дворам,
найти, позвать и обругать жестоко,
смириться с мокрой курткой и зонтом,
брести назад и молча, и привычно,
послушать отзвук дальней электрички,
оставив комментарий на потом.
Открыть подъезда скрипнувшую дверь,
протиснуться, вздохнуть, собравшись с духом,
дождаться зверя (отряхнётся зверь),
погладить зверя по смешному уху,
достать ключи, кофейник отогреть
в розанчике голубоватом газа,
насыпав кофе и залив на треть,
поставить джаз, ведь родом мы из джаза,
в сухом располагаться не спеша,
смотреть в окно на мокнущие крыши
и чувствовать, что ожила душа...

Такие были указанья свыше.

Свидетели сюжета

Ушастая рысь и маленький бог
сидели, обнявшись, читали Рембо,
пока остальные в четырнадцать лбов
смотрели про Рембо фильмы.

И, если б спросили меня про любовь –
то я бы ответил, что это – любовь,
и даже две лодки плывут к борту борт,
целуясь в заливе Финском.

И маленький бог, и ушастая рысь
давно и неведомо где родились,
но я и ещё двое-трое впряглись
за них бы в любую драку.

Поскольку любовь – это штучная вещь.
А мы рождены это пробовать здесь -
лишь сердце услышит пришедшую весть
играющих в нас зодиаков.

Мимо сказок

Вот закончилась сказка о том
жизнь шутя и талантливо гадит!) –
никогда я не буду котом,
тем, кого ты ладонью погладишь.

Хоть напейся из сотни копыт,
хоть колчан изведи на болото –
миг волшебный прощён и забыт.
Ключ волшебный лишен оборота.

Я рычу, словно сотня зверей –
разномастных, и хищных, и крепких –
но вокруг тишина пустырей,
где разлуки размашиста репка.

И не вытянуть эту печаль –
что корнями уходит навечно
в сказку, где заключительна часть –
оставаться в своём человечьем.

Крапива

На даче облака покрыты белым пухом.
Вечернюю зарю в руках качает день.
Ты любишь не меня. Фарфоровые куклы
насмешливо глядят, веранду обсидев.

Устав перебирать все наши не-поступки,
выдумывать слова, что нам не суждены,
они скучают тут, пока мы шутим шутки
и пьём своё вино из горлышка луны.

Но шутки не новы, и грусть лежит в основе
случайных наших встреч, продуманных не-встреч,
и прячет нас июнь в извилистые норы,
зелёною рукой касаясь наших плеч.

И машут куклы вслед по-светски суетливо,
шушукаясь о том, о сём и ни о чём,
и прошлое растёт, как выросла крапива,
и новый дачный дождь крапиву посечёт.

О пользе ранних завтраков

Запельменилось… Горшочек доварил.
Крылья – в шкафчике. Рассудок грузит брёвна.
Помнишь, я неоднократно говорил:
не ходи ты в эту сказку, всё там стрёмно.

Что о нас, нетерпеливых, рассказать?
Мы – прогульщики полезных семинаров.
Мы проверили – не стоит в шкаф влезать:
там скелеты всех твоих отживших Нарний.

Скажешь сердцу – дорогое, не боли:
утро будит — на порядок мудренее.
Быт надвинулся. Горшочек доварил.
Запельменилось. Мир проще и яснее.

Ёжики, рассеянные в тумане

Небо тянет звёздочку из кармана.
Уходящий день – словно жест судьбы.
Ёжики, рассеянные в тумане,
словно верстовые стоят столбы….

Жёсткую траву породило лето,
ягодный сезон не принёс улов.
Ёжики, ответственные за это,
флегматизму учатся у коров.

Недовольство жизнью – проблема роста.
Впрочем, дядя Стёпа тебя спаси –
это всё проходит довольно просто –
но ответ на хинди и на фарси.

Ёж тебе расскажет с улыбкой Будды,
целеустремлённый, как Эверест -
что, когда хорошее точно будет –
ты его почувствуешь так, как есть.

И, поскольку правила межсезонны -
вряд ли ожиданье нагонит жуть.
Жди прихода счастья, дыши озоном,
и чуток озона оставь ежу.

Ветер растворяется в глухомани,
небо наклоняется до земли.
Выплывают ёжики из тумана,
как большие чёрные корабли.

Угадать пытаешься неустанно,
отирая плоскость оси земной -
то ли завтра будешь ты капитаном,
то ли разлетишься в прибой волной.

Не смотри в запутанные скрижали,
марево тумана не баламуть.
Каждый, кто сумел говорить с ежами –
что-нибудь да стоит… Осмысли суть.