По моему скромному мнению, не надо ничего противопоставлять, заниматься литературной борьбой и устройством собственных загонов. Хотя тоже не люблю постмодерн, но это не значит, что в нем не может быть сказано нечто ценное. Поэзия может быть любой, если она открывает хоть что-то новое: образ, интонацию, мысль, надежду. Любовь, ненависть. Маяковский не самый объемный поэт, демонстратор комплексов, приникал к внешней силе, но это не умаляет его энергию. То же — и мы все остальные. Стараться надо идти вглубь — от языка к новым вызовам.
Благодарю Вас за высказанные мысли, Иосиф Давидович! Тоже считаю, что язык — это средство, а не единственная цель. Идея, мысль, «духовная жажда» руководит поиском тех средств языка, которые необходимы поэту на его пути. Вознесенский, на мой взгляд, всего лишь противопоставил поэзию как словесность поэзии как внешней эффектности. Маяковский, конечно, тоже этой «эффектностью» грешил. Скажу насчёт него, что эта внешняя сила — громогласный пафос «грубого гунна» — выступала ширмой для внутреннего болезненного лиризма Маяковского, с его «бабочкой поэтиного сердца», и в лиризме, лирическом восприятии действительности и заключалась истинная ценность его поэзии («Несколько слов о моей жене», «Адище города»). И у Маяковского часто встречается та пресловутая «демонстрация языка» (его натужную «демонстрацию успехов коммунизма» я в расчёт не беру): богатство образного ряда, развёрнутых метафор, поэтического текста в целом. Другой вопрос: способны ли люди заниматься своим делом без борьбы? В теории — да, но вот на практике…
Надежда, спасибо Вам за обстоятельный репортаж и обстоятельный ответ, надеюсь, когда-нибудь мы сможем поговорить поподробнее — и о Маяковском, и о Вознесенском (кстати, моей курсовой была работа о его метафорах, году в 71-м...). Тут переписка не поможет, произойдет обмен трактатами. так что попробуйте-ка приехать на «Славянское слово» в Варну!
Начну со своего наболевшего. После того, как во мне стала затухать фотоживопись, я вдруг стал писать стихи. Вот тогда и пришел на этот сайт, чтобы соотнести свое творчество с поэтическим творчеством других поэтов. Тем более, что главным критерием общения на сайте – доброжелательное отношение к другому поэту, поддержка его. В результате сайт напрочь отбил у меня желание писать стихи. За что я ему благодарен, ибо я – действительно не поэт. Но сайт медленно стал отбивать у меня и желание читать чужие стихи. В душе моей стало медленно формироваться отвращение к поэзии. За исключением классики: те стихи, которые читал прежде, скажем, до ухода на пенсию, люблю и обожаю до сих пор.
Причина, как мне думает одна: я перестал понимать ЗАЧЕМ ныне вообще писать стихи. Вот тут озвучен один из ответов – «демонстрация языка». Но тогда непонятно ЗАЧЕМ нужно язык демонстрировать? Язык, в моем понимании никогда, даже в момент своего зарождения, не был самоцельным. Он всегда отображал (фиксировал) некое духовное пространство. Каково это пространство – таков и язык. Ныне этого пространство нет. А коли нет пространства – нет и языка. Можно, конечно, это пространство вымучивать, чтобы показать оригинальность поэтического языка. Но такой язык, как мне опять же видится – язык мертворожденный. Он не вызывает никакого отклика, по крайней мере, в моей душе, потому как не указывает на высокое духовное пространство, наполненное высокими образами. И такое творчество для меня сродни умственному составлению кроссвордов. А если использовать образ, приведенный в статье («сексуальность») то это – своего рода словесное рукоблудие. Типа, хочется облегчиться, а оплодотворять некого.
Лично для себя я эту глобальную проблему решил так. Сначала нужно сотворить, по крайней мере для себя, в своем воображении — это новое духовное пространство. Лучше всего это делать в прозе, чтобы максимально приближенно выразить Мысль и Образ его. А не маскировать и без того расплывчатое (неопределенное) пространство рифмами, ритмом, поэтическими тропами. То есть делать вид: КАК БУДТО БЫ Я ЭТО ПРОСТРАНСТВО ЗНАЮ И ВИЖУ. Иными словами, в переводе на постмодернистский язык – поэзия ныне превратилась в сплошной симулякр, имитацию… И если перефразировать Маяковского, то «дымящиеся сексы» для меня пострашнее фантазии Гете. В них хотя бы есть жизненный вопль от того, что «улица корчится безъязыкая»…
Спасибо за ответ, Георгий! У Вознесенского вообще картина мира, написованная в этих стихах, очень напоминает картину мира Маяковского — это страшный мир. Страшный, жестокий, вычурный, развращённый, при этом мертвенный, равнодушный к природе, истине и красоте. И — к поэту и его поэзии, конечно. У обоих мир и «людишки» так заняты своими «дымящимися сексами», что не замечают никого и ничто. У Маяковского испохабившаяся, излюбившаяся луна, некогда чистое светило, поутру встаёт со смятых простыней города и плетётся прятаться от света дня. Ей, излюбленной и дряблой, перед днём стыдно. Какая-то Сонечка Мармеладова, ей-богу, которую затянуло в омут. Ей бы утопиться — но как утопиться бедной луне? Страшный и горький образ, даже душераздирающий. Вот Маяковский и не выдержал в конце концов — выстрелил себе прямо в сердце, чтобы так сильно не болело. У Вознесенского не лучше картинка — луна мочится на аллейке. А перед кем чиниться? Никто ничем не лучше. И этому страшному миру Вознесенский противопоставляет «язык», чистый от пошлости. Всё стихотворение его — это возмущение против пошлости. Вот почему оно само такое пошлое. Как говорил Гоголь: над кем смеёмся? — над собой смеёмся. Это ирония Вознесенского. Причём ирония аристотелевская: согласно Аристотелю, ирония есть насмешка над теми, кто так действительно думает. Вознесенский, назвав Кедрова «похотливым» и «сексуальным», потешается над теми, кто похоть и секс гламура возвёл на незаслуженный пьедестал и теперь поклоняется им, как тельцу. И он им: поклоняетесь? ну, Кедров — филолог и профессор, это сексуально. Раз обожаете всё сексуальное — так поклоняйтесь ему! Доценты кафедр по-настоящему сексуальны, а не эти ваши дешёвки!.. Так я вижу призыв Вознесенского. Через образ «словесного рукоблудства» он выставляет напоказ всю духовную несостоятельность «духовно рукоблудствующих». И — да, их имитацию, симулякр искусства. Но это — лишь одна сторона жизни. Не вся жизнь так пошла, грязна и убога. Жизнь вообще очень раздробленна, какие-то осколки разбитого зеркала. Очень много субкультур, отдельных групп, в упор не видящих остальных. Поэт (согласно стихотворению «Пророк» Пушкина) должен быть более зорким и более чутким, нежели те, кого не успел изуродовать мечом крылатый серафим.))) Поэт охватывает взглядом всё общество, со всеми его субкультурами, а тем и невдомёк, что поэт есть.
Надежда, спасибо за познавательный и наводящий на размышления репортаж. Наверное, основной смысл таких мероприятий — в том, чтобы заставить нас задуматься зачем и что мы пишем. Но первое, что приходит мне в голову в отношении стихотворчества, того, которое рождается в душе внезапно, а не по заказу: человек пишет для себя, выражая словом свою внутреннюю боль или радость, врачуя самого себя и через себя — окружающий мир. И не ради «демонстрации языка», а ради демонстрации своего восприятия действительности и отношения к ней. И в этом случае неважно, следует ли он классическим канонам поэзии Серебряного века или новшествам постмодернизма. Главное, чтобы его поэтическое слово было честным. Это, конечно, не означает, что настоящий стихотворец не должен своё слово совершенствовать. Хотя, скорее, совершенствовать надо самого себя))
Практика же показывает, что обычному читателю/слушателю наших стихов сложные экзерсисы с формой и другими техническими составляющими менее понятны, что то, что написано просто, но «за душу берёт». А вот с критиками и жюри различных конкурсов — с точностью до наоборот.
Спасибо за отклик, Елена! Думаю, Вознесенский имел в виду, что поэт должен демонстрировать не оригинальность внешности или «продающего» имиджа, а именно язык как средство создания поэзии — словесности. Видимо, в этой броской цитате проявился чисто филологический взгляд на лирику как на словесность, отсюда и призыв. Всё-таки литература — это искусство слова, и слово лежит в его основе, а слово — это единица языка. Отсюда и «демонстрация языка».
Да, у разных поэтов разные цели созидания поэзии. Вознесенский, вероятно, имел в виду именно поэтов профессиональных, которые создают поэзию как часть искусства и отдают её людям. Как, например, Вивальди или Мендельсон создавали свою музыку не только внезапно, но и по заказу. Как даже величайшие художники писали свои лучшие картины вполне даже по заказу. Одна из моих любимых композиций Моцарта — концерт для флейты и арфы — была создана именно по заказу.
Скорее всего искусство (и слова, и звука, и холста) так сложно, что в нём соединилось многое: и демонстрация своего восприятия действительности, и отношение к ней, и демонстрация возможностей определённых инструментов — человеческого голоса, или языка, или цвета, или инструмента, или целой поэтической системы. Например, знаменитая Токката Баха — это демонстрация возможностей органа? или органиста? или самого жанра церковной музыки? или внутренней боли и радости органиста, врачующего самого себя и через себя — окружающий мир? Можно, кстати, забавно перефразировать Вознесенского: органисту явился Бог и сказал: мужик, покажи оргáн.
Да, и здесь уместно сказать: главное, чтобы музыкальное слово органиста было честным. Честность, задушевность — это лиризм, который представляет собой отдельную эстетическую категорию в искусстве. Но только ли честным? — ведь необходимо, чтобы оно было и гармоничным, и талантливым, и вдохновенным, и технически совершенным, и композиционно выверенным, и проч. В общем, да, токката — это демонстрация органа, безусловно, но не только его.)) Ещё и честности и гениальности органных дел мастера.))
Практика же показывает, что обычному читателю/слушателю наших стихов
сложные экзерсисы с формой и другими техническими составляющими менее понятны, что то,
что написано просто, но «за душу берёт». А вот с критиками и жюри различных конкурсов — с точностью до наоборот.
Забыла написать по этому поводу. Так ведь дело в том, что «обычный читатель/слушатель» — это народ, а народ больше всего берёт за душу именно фольклор. Не даром народ себе фольклор и создаёт. Следовательно, больше всего за душу берёт именно литература, имитирующая народную поэтику или формой/содержанием приближенная к народной. Но это уже ставит вопрос иначе: значит ли это, что «обычному читателю/слушателю» литература, сильно отличающаяся от фольклора, не нужна? Значит ли это, что у литературы книжной иной потребитель (более узкий)? Шекспир (в чистом виде, без «попсы») тоже непонятен «обычному читателю/слушателю», но ставит ли это под сомнение нужность Шекспира… В общем, выбор, — всегда перед литератором стоит непростой выбор.
На тему разницы оценки произведения у читателей и жюрителей родилась фантастическая идея (хотя, всё может быть) — какой-нибудь Иван Иванович Иванов, разбирая вещи умершей тётки, находит пару страниц со стихами типа «Белая берёза под моим окном...» или «Не жалею, не зову, не плачу...». Не зная автора строк, под своим именем отправляет их на конкурс, где его писанину заворачивают за простоту и неоригинальность. Но потом вдруг, тоже каким-то фантастическим образом, открывается, что «писанина» имеет автора. И автор сам Сергей Есенин, просто (тоже по какому-то фантастическому стечению обстоятельств) строки ни разу не были опубликованы. Мне очень интересно, как бы в данной ситуации высокая судейская коллегия оценила стихотворение «не Иван Иваныча»?
Наталья, всё зависит от времени и эпохи. У Борхеса есть рассказ «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“. Там эта мысль ярко проиллюстрирована. Идея такова: одно и то же произведение в разные эпохи будет восприниматься совершенно по-разному. Борхес показывает это на примере Дон Кихота. А у Вас — пример Есенина. Почему судьям стихи Есенина сейчас покажутся “неоригинальными»? Так ведь уже был один Есенин 100 лет назад! Любой второй такой же будет повторением первого. Нельзя войти дважды в одну реку. Нового будут сравнивать с прежним и упрекать в неоригинальности. Эти стихи «выстрелят» повторно при условии, что в условном обществе, где дядька их нашёл, первый Есенин уже забыт. Вот тогда стихи блеснут новизной. Вот почему история просто нуждается время от времени в том, чтобы забывать что-то, предавать забвению. Иначе всё прекрасное, но похожее на уже написанное, будет обречено на вторичность.
Другой вопрос: способны ли люди заниматься своим делом без борьбы? В теории — да, но вот на практике…
Причина, как мне думает одна: я перестал понимать ЗАЧЕМ ныне вообще писать стихи. Вот тут озвучен один из ответов – «демонстрация языка». Но тогда непонятно ЗАЧЕМ нужно язык демонстрировать? Язык, в моем понимании никогда, даже в момент своего зарождения, не был самоцельным. Он всегда отображал (фиксировал) некое духовное пространство. Каково это пространство – таков и язык. Ныне этого пространство нет. А коли нет пространства – нет и языка. Можно, конечно, это пространство вымучивать, чтобы показать оригинальность поэтического языка. Но такой язык, как мне опять же видится – язык мертворожденный. Он не вызывает никакого отклика, по крайней мере, в моей душе, потому как не указывает на высокое духовное пространство, наполненное высокими образами. И такое творчество для меня сродни умственному составлению кроссвордов. А если использовать образ, приведенный в статье («сексуальность») то это – своего рода словесное рукоблудие. Типа, хочется облегчиться, а оплодотворять некого.
Лично для себя я эту глобальную проблему решил так. Сначала нужно сотворить, по крайней мере для себя, в своем воображении — это новое духовное пространство. Лучше всего это делать в прозе, чтобы максимально приближенно выразить Мысль и Образ его. А не маскировать и без того расплывчатое (неопределенное) пространство рифмами, ритмом, поэтическими тропами. То есть делать вид: КАК БУДТО БЫ Я ЭТО ПРОСТРАНСТВО ЗНАЮ И ВИЖУ. Иными словами, в переводе на постмодернистский язык – поэзия ныне превратилась в сплошной симулякр, имитацию… И если перефразировать Маяковского, то «дымящиеся сексы» для меня пострашнее фантазии Гете. В них хотя бы есть жизненный вопль от того, что «улица корчится безъязыкая»…
У Вознесенского не лучше картинка — луна мочится на аллейке. А перед кем чиниться? Никто ничем не лучше. И этому страшному миру Вознесенский противопоставляет «язык», чистый от пошлости. Всё стихотворение его — это возмущение против пошлости. Вот почему оно само такое пошлое. Как говорил Гоголь: над кем смеёмся? — над собой смеёмся. Это ирония Вознесенского. Причём ирония аристотелевская: согласно Аристотелю, ирония есть насмешка над теми, кто так действительно думает. Вознесенский, назвав Кедрова «похотливым» и «сексуальным», потешается над теми, кто похоть и секс гламура возвёл на незаслуженный пьедестал и теперь поклоняется им, как тельцу. И он им: поклоняетесь? ну, Кедров — филолог и профессор, это сексуально. Раз обожаете всё сексуальное — так поклоняйтесь ему! Доценты кафедр по-настоящему сексуальны, а не эти ваши дешёвки!.. Так я вижу призыв Вознесенского. Через образ «словесного рукоблудства» он выставляет напоказ всю духовную несостоятельность «духовно рукоблудствующих». И — да, их имитацию, симулякр искусства.
Но это — лишь одна сторона жизни. Не вся жизнь так пошла, грязна и убога. Жизнь вообще очень раздробленна, какие-то осколки разбитого зеркала. Очень много субкультур, отдельных групп, в упор не видящих остальных. Поэт (согласно стихотворению «Пророк» Пушкина) должен быть более зорким и более чутким, нежели те, кого не успел изуродовать мечом крылатый серафим.))) Поэт охватывает взглядом всё общество, со всеми его субкультурами, а тем и невдомёк, что поэт есть.
Но первое, что приходит мне в голову в отношении стихотворчества, того, которое рождается в душе внезапно, а не по заказу: человек пишет для себя, выражая словом свою внутреннюю боль или радость, врачуя самого себя и через себя — окружающий мир. И не ради «демонстрации языка», а ради демонстрации своего восприятия действительности и отношения к ней. И в этом случае неважно, следует ли он классическим канонам поэзии Серебряного века или новшествам постмодернизма. Главное, чтобы его поэтическое слово было честным.
Это, конечно, не означает, что настоящий стихотворец не должен своё слово совершенствовать. Хотя, скорее, совершенствовать надо самого себя))
Практика же показывает, что обычному читателю/слушателю наших стихов сложные экзерсисы с формой и другими техническими составляющими менее понятны, что то, что написано просто, но «за душу берёт». А вот с критиками и жюри различных конкурсов — с точностью до наоборот.
Да, у разных поэтов разные цели созидания поэзии. Вознесенский, вероятно, имел в виду именно поэтов профессиональных, которые создают поэзию как часть искусства и отдают её людям. Как, например, Вивальди или Мендельсон создавали свою музыку не только внезапно, но и по заказу. Как даже величайшие художники писали свои лучшие картины вполне даже по заказу. Одна из моих любимых композиций Моцарта — концерт для флейты и арфы — была создана именно по заказу.
Скорее всего искусство (и слова, и звука, и холста) так сложно, что в нём соединилось многое: и демонстрация своего восприятия действительности, и отношение к ней, и демонстрация возможностей определённых инструментов — человеческого голоса, или языка, или цвета, или инструмента, или целой поэтической системы. Например, знаменитая Токката Баха — это демонстрация возможностей органа? или органиста? или самого жанра церковной музыки? или внутренней боли и радости органиста, врачующего самого себя и через себя — окружающий мир?
Можно, кстати, забавно перефразировать Вознесенского: органисту явился Бог и сказал: мужик, покажи оргáн.
Да, и здесь уместно сказать: главное, чтобы музыкальное слово органиста было честным. Честность, задушевность — это лиризм, который представляет собой отдельную эстетическую категорию в искусстве. Но только ли честным? — ведь необходимо, чтобы оно было и гармоничным, и талантливым, и вдохновенным, и технически совершенным, и композиционно выверенным, и проч.
В общем, да, токката — это демонстрация органа, безусловно, но не только его.)) Ещё и честности и гениальности органных дел мастера.))
Забыла написать по этому поводу. Так ведь дело в том, что «обычный читатель/слушатель» — это народ, а народ больше всего берёт за душу именно фольклор. Не даром народ себе фольклор и создаёт. Следовательно, больше всего за душу берёт именно литература, имитирующая народную поэтику или формой/содержанием приближенная к народной. Но это уже ставит вопрос иначе: значит ли это, что «обычному читателю/слушателю» литература, сильно отличающаяся от фольклора, не нужна? Значит ли это, что у литературы книжной иной потребитель (более узкий)? Шекспир (в чистом виде, без «попсы») тоже непонятен «обычному читателю/слушателю», но ставит ли это под сомнение нужность Шекспира… В общем, выбор, — всегда перед литератором стоит непростой выбор.
Мне очень интересно, как бы в данной ситуации высокая судейская коллегия оценила стихотворение «не Иван Иваныча»?
Вот почему история просто нуждается время от времени в том, чтобы забывать что-то, предавать забвению. Иначе всё прекрасное, но похожее на уже написанное, будет обречено на вторичность.